Кабинет Евгения Онегина как колыбель ВОР
Fare thee well, Александр Сергеевич
Достоевский vs Тургенев, или Превращение народа в нацию
«Ради вселенского братства людей радуюсь песней я смерти твоей»
Предлагаю приостановить разбор Пушкинской речи и перевести дыхание, поскольку слышу читательское негодование: «Неужели великого Достоевского, наше культурное достояние, нашу национальную гордость, нашего поборника Православия какой-то взбалмошный поп хочет оболгать, выставляя врагом русского народа?»
Увы, брат читатель, вся художественная литература, которая расширяет и углубляет «просвещенческую» стезю энциклопедистов, без различия имён одного свойства. На каждой книге, учащей жить не по Христу, можно ставить штамп: «осторожно: душевный яд». Пишут же нечто подобное на пачках сигарет. Правда, делают это, кривя душой. Вместо того, чтобы на каждой сигарете писать: «Яд!», пишут где-то сбоку пачки: «курение вредит вашему здоровью». [i] Вся светская литература, которая хочет научить нас «правильной» жизни вне Христа и вне Церкви, вредит нашему духовному здоровью. Однако яд литературы Достоевского можно назвать одним из самых прогрессивных и передовых. Почему? Потому что в замыслах и превозношениях (ср. 2 Кор. 10:6) Достоевского, прочитывается много больше, чем социализм в отдельно взятой стране, в них предлагается всемiрное счастье.
Читая далее Пушкинскую речь, мы то и дело будем натыкаться на слова «всемiрность», «всечеловечность», «всечеловек» и т.д. Но, дабы не водить читателя возле этих слов кругами, чтобы потом ошарашить выводом, и дабы не служить мне ходячей картинкой к пословице «долго запрягает, зато быстро ездит», хочу сразу же впрячь читательскую мысль в существо дела. В «Дневнике писателя» за 1876 год есть глава «Утопическое понимание истории», и в ней такие слова Достоевского: «Таким образом, через реформу Петра произошло расширение прежней (курсив автора. ― Г.С.) же нашей идеи, русской московской идеи, получилось умножившееся и усиленное понимание ее: мы сознали тем самым всемирное назначение наше, личность и роль нашу в человечестве, и не могли не сознать, что назначение и роль эта не похожи на таковые же у других народов, ибо там каждая народная личность живет единственно для себя и в себя, а мы начнем теперь, когда пришло время, именно с того, что станем всем слугами, для всеобщего примирения. И это вовсе не позорно, напротив, в этом величие наше, потому что всё это ведет к окончательному единению человечества».
Здесь, пожалуй, всё сказано. Реформа Петра ― расширение московской идеи ― для всеобщего примирения станем слугами ― окончательное единение человечества. Теперь, читатель, держитесь крепче. Если это не программа антихриста, то, что это? Кто другой, если не антихрист, хочет единения человечества, чтобы подчинить его себе? Знал бы Достоевский, чего он добивается, ужаснулся бы.
Читая через сто с лишним лет его восторженные слова о том, что «назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемiрное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком (курсив Достоевского. – Г.С.), если хотите», я оглядываюсь по сторонам и вижу обращённую в пустыню русскую жизнь. Вы этого хотели, Федор Михайлович? Этого всечеловечества Вы желали русскому человеку? Такая жизнь Вам грезилась в Ваших литературных мечтах? Эта земля была при Вас цветущим садом, а нынче она превращена в пустыню с высящимися пирамидами городов-миллионников, выращивающими в своих инкубаторах провозглашённых Вами «всечеловеков». Такого братства всех людей Вам хотелось?
Но разве он сам этого не видит? Разве не доносятся ему скорбные вести с родной земли? Разве, слыша их, не терзается бесслёзными рыданьями его душа? Но почему? Почему вместо православного вышло сперва социалистическое, а потом демократическое «братство»? [ii] Не потому ли, что не в послушании Христовой Церкви ― хранительнице истины, но в своих литературных мечтаниях хотели видеть правду Достоевский и другие российские литераторы, а также все, кто взялись переустраивать русскую жизнь? Вот и не разглядел Достоевский, не смог разглядеть, кто скрывался за его «всечеловеком», кто примерял на себя маску «всемiрной отзывчивости». Кто? Советский человек. Впрочем, советский ― это тоже маска, напяленная на русского человека и сросшаяся с его лицом. Но вот уже очередная маска на смену (или поверх?) маски советского человека готовится ― всемiрного предателя и богоборца, мiрового Иуды… Примерит ли её на себя человек, которого не знаю, как назвать? Полу-советским? Новороссийским? Примерит? Возьмёт? Примерит и возьмёт, наденет и носить будет, если не оставит литературных и прочих мечтаний, если не обратится к матери Церкви, возрастившей русского человека, но недоглядевшей и доверившей его на перевоспитание великой «русской» литературе в угоду её горделивым замыслам.
Помните, читатель, мы говорили о вере Ф. М. Достоевского «в нашу русскую самостоятельность»? И имя самозваного пророка этой веры, Сергея Есенина прозвучало? Приходится вновь ставить его рядом с Достоевским по причине упомянутого им мiрового братства. «Ради вселенского / Братства людей / Радуюсь песней я / Смерти твоей». («Иорданская голубица», 1918). Чью смерть радостно поёт Есенин? Смерть отчалившей Руси. Почему он называет её отчалившей, если поёт ей смерть? Он спешит, потому что время уже коротко (1 Кор. 7:29). Он спешит оттолкнуть её от родных берегов и похоронить, отправить в вечное пагубное странствие: «Лети, лети, не бойся, / Всему есть час и брег. / Ветра стекают в песню, / А песня канет в век».
На ваш взгляд, я говорю страшные, безрассудные вещи? Не нравится ― не читайте, а я продолжу. Во-1-х, другого спасительного брега для отчаливших от святоотеческих берегов уже не будет. А во-2-х, неужели не чувствовал далеко недюжинный поэт, что слово «канет» не годится для радостных строк? Ибо выражение «песня канет в век», значит, песня сгинет навсегда. Но, может, для Есенина это слово имело иной смысл, чем для справляющихся со словарём Ожегова: «Кануть ― 1) упасть каплей (устар.); 2) Бесследно пропасть, исчезнуть. «Кануть в вечность или в прошлое» ― исчезнуть навсегда. «Кануть в Лету» ― бесследно исчезнуть из памяти людей (Лета – река забвения в греческой мифологии)»?
Нет, именно такой смысл, как мы только что прочли у Ожегова, вкладывает в слово «канет» поэт, о чём говорит он сам: «Рухнули гнёзда / Облачных риз / Ласточки-звёзды / Канули вниз». Вот здесь слово «канет» стоит на своём месте, потому что оно завершает эту и предыдущую строфу такого содержания: «Друг… Ты откуда?» / «Шёл за Тобой…» / «Кто ты?» ― «Иуда!» ― / Шамкнул прибой» («Пришествие», 1917).
Что же выходит? О Руси и об Иуде одинаково просто ― «канут»? Лети, Русь, не бойся, и канешь в век… Что это? Недопонимание? Злая насмешка? Не будем вникать в этот вопрос, оставим. Время уже коротко, нам бы успеть с собой разобраться. [iii]
Есенин: Крепкий и сильный
На гибель твою…
Г.С.: На гибель свою, несчастный Сергей Александрович. Чуть было не написал: Александр Сергеевич, а написал бы — не ошибся.
Есенин: Братья мои, люди, люди!
Все мы, все когда-нибудь
В тех благих селениях будем,
Где протоптан Млечный Путь.
(Иорданская голубица, 1918)
Г.С.: Вон Ваш брат, Сергей Александрович, как блудная Афродита, из пенного прибоя выходит, из написанной Вами в октябре 1917 года поэмы «Пришествие». Вот Вы с ним в ваши «благие селения» млечного пути идите, летите, скачите… А нас, пожалуйста, оставьте с Господом, Который никогда не обещал крестьянам «вселенского братства», никогда не говорил о единении человеческом. Напротив, откройте Евангелие и убедитесь, что всё оно говорит об обратном ― о разделении всего: стран, народов, людей, семей, домов, даже самого человека мечом обоюдоострым ― словом Божиим, принесенным на землю Словом Божиим.
Истерически необходимое недоразумение
Живо бо слово Божие и действенно, и остре́йше па́че всякого меча обою́ду о́стра, и проходящее даже до разделения души же и духа, члено́в же и мозго́в, и суди́тельно помышлением и мы́слем сердечным. И нет твари, сокровенной от Него, но все обнажено и открыто перед очами Его: Ему дадим отчет (Евр. 4:12).
Чего мудрить и что утаивать нам от Бога? Кого обманывать? Самих себя? Сколько можно кривляться перед Ним и людьми? Действительно, всё тело в ранах, и бить уже не во что, как вопиет пророк Исаия: Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? Вся голова в язвах, и все сердце исчахло. От подошвы ноги до темени головы нет у него здорового места: язвы, пятна, гноящиеся раны, неочищенные и необвязанные и не смягченные елеем. Земля ваша опустошена; города ваши сожжены огнем; поля ваши в ваших глазах съедают чужие; все опустело, как после разорения чужими (Ис. 1:5-7). А всё подавай имперское сознание, стремись к всемiрности и всечеловечности…
Достоевский: Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемiрности и ко всечеловечности?
Г.С.: Вы это утверждаете или спрашиваете, Федор Михайлович? Если утверждаете, то знайте, что эти мысли надул Вам в уши гордый богомерзкий дух. А если спрашиваете, то знайте, что сила духа русской народности ― во Христе Иисусе Господе нашем и Его Церкви, а не в стремлении к всемiрности. Впрочем, если Вам жить без всемiрности не в мочь, «ибо русскому скитальцу необходимо именно всемiрное счастие, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится» (ФДМ), то ведайте, что а́ще бы́ша людие Мои послушали Мене, Израиль аще бы в пути Моя ходих, ни о чесом же убо враги его смирил бых, и на оскорбляющие их возложил бых руку Мою (Пс. 80:14-15). «Ни о чесом», т.е. в ничто смиряет Господь врагов людей Своих, если только Его люди живут по Божиим заповедям. Вот и вся всемiрность. И устраивается она Богом, а не людьми, потому что слова Псалтыри есть Его слово, а не людей.
А ведь так и было в допетровской Руси, что мирная всемiрность устраивалась и расширялась сама собой, т.е. по Божьему велению, вокруг жившего в Церкви русского народа. Но со времён Петра она стала устраиваться горделиво и самочинно теми оторванными от Церкви и от народа людьми, которые своё выдавали за Божие и, воодушевляясь самозваными пророками от литературы, устанавливали звезду «с надписью: «Господи, покажи нам пути твоя», т. е. господи, покажи нам дорогу в Турцию» (Пушкин), и шли с этой звездою на все четыре стороны света. И стала наша русская всемiрность иной ― не христианской, но коммунистической.
Достоевский: Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк.
Г.С.: Какой из Пушкина пророк, и что он угадал ― мы уже говорили, повторяться не будем. Прикоснулся ли Пушкин к «силе народной»? Конечно, прикоснулся, и звание «народного» поэта у него никто не отнимет. Только вот беда: народ этот не вполне русский, народ этот ― оторван от корней. Вот что об этом народе, называя его обществом, говорит яркий его представитель В. Г. Белинский: «Итак, народ, или лучше сказать, масса народа, и общество пошли у нас врозь (после реформ Петра. ― Г.С.). Первый остался при своей прежней, грубой и полудикой жизни и при своих заунывных песнях, в коих изливалась его душа и в горе и в радости; второе же, видимо, изменялось, если не улучшалось, забыло все русское, забыло даже говорить русский язык, забыло поэтические предания и вымыслы своей родины, эти прекрасные песни, полные глубокой грусти, сладкой тоски и разгулья молодецкого, и создало себе литературу, которая была верным его зеркалом» (везде курсив Белинского. ― Г.С.).
Достоевский: Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной…
Г.С.: Не к тому народу и не к той силе, которая подаётся от Господа ― Аз приидо́х, да живот и́мут, и ли́шше и́мут (Ин. 10:10), ― прикоснулся поэт Пушкин, а к той таящейся в каждом народе и в каждом человеке силе, которая толкает его к самоуничтожению, и название которой ― гордыня.
Достоевский: …так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы.
Г.С.: В чём назначение это силы? Не в том ли огне, о котором сказано в Евангелии как об огне вечном, уготованный диаволу и аггелом его (Мф. 25:41)?
Загипнотизировав слушателей пафосными словами о народной силе и об её отгадчике Пушкине, Ф. М. Достоевский возвращается к Петровской реформе, с которой начал свою речь, желая связать воедино народ, реформу [iv] и их «пророка». Делает же в действительности то, чего, хочется верить, не думал сделать [v] ― стушевывает [vi] исконную народную силу, т.е. веру в Бога, и навязывает иную веру, придуманную, свою. В общем, чем начал, тем и заканчивает свою речь о Пушкине ― новым русским, точнее российским самосознанием.
Достоевский: В самом деле, что такое для нас петровская реформа, и не в будущем только, а даже и в том, что уже было, произошло, что уже явилось воочию? Что означала для нас эта реформа? Ведь не была же она только для нас усвоением европейских костюмов, обычаев, изобретений и европейской науки. Вникнем, как дело было, поглядим пристальнее. Да, очень может быть, что Петр первоначально только в этом смысле и начал производить ее, то есть в смысле ближайше утилитарном, но впоследствии, в дальнейшем развитии им своей идеи, Петр несомненно повиновался некоторому затаенному чутью, которое влекло его, в его деле, к целям будущим, несомненно огромнейшим, чем один только ближайший утилитаризм. Так точно и русский народ не из одного только утилитаризма принял реформу, а несомненно уже ощутив своим предчувствием почти тотчас же некоторую дальнейшую, несравненно более высшую цель, чем ближайший утилитаризм, ― ощутив эту цель опять-таки, конечно, повторяю это, бессознательно, но, однако же, и непосредственно и вполне жизненно.
Г.С.: Трудно понять, как можно, начав с косплея в усвоении европейских костюмов и с беспощадного разрыва с живой народной традицией, закончить чем-то для народа полезным, даже ещё в высшей, чем ближайший утилитаризм, цели? Если для европейских костюмов и париков была затеяна реформа, то, значит, для них она и оказалась в итоге проведена, а весь утилитаризм и ближайший, и дальнейший, и поблёскивающий, и хрустящий оказался в итоге в еврокарманах. [vii] О чем, кстати, сам Ф. М.Д. , перебивая себя, пишет чуть ниже: «Если захотите вникнуть в нашу историю после петровской реформы, вы найдете уже следы и указания этой мысли, этого мечтания моего, если хотите, в характере общения нашего с европейскими племенами, даже в государственной политике нашей. Ибо что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой? (выделено мной. ― Г.С.)».
Выходит, что двухвековое служение Европе это и есть та «несравненно более высшая цель, чем ближайший утилитаризм»? Мы правильно Вас поняли, Федор Михайлович? Выходит, в служении Европе заключалась цель Петровской реформы? Так вот, полюбуйтесь, как Россия, по Вашему слову, и в четвёртый век после Петровской реформы служит кому угодно и чему угодно, только не Христу Богу. В Ваше время она служила Европе, после Вас ― мiровому пролетариату, Советскому Союзу, социалистической Европе, всемiрному коммунизму… Некоторые говорят, что в 21-м веке она будет служить мiровому Иуде. Да не будет!
Достоевский: Ведь мы (Г.С.: кто эти «мы»? говорите точнее: мы, оторванные от народа дворяне) разом устремились тогда к самому жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому! Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примерять (так в тексте. ― Г.С.) различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода.
Г.С.: Куда опять нас с Вами понесло, почтеннейший Федор Михайлович? Какая уже не метель, но чукотская пурга порошит нам глаза и уши? Что значит «различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия»? «Снимать противоречия» между чем? Между правой и неправой верой? «Извинять и примирять» что? Отступления от православия? Надеюсь, Вы не это хотите сказать?
В тексте, которым я пользуюсь, допущена опечатка: «примерять различия». Впрочем, после призывов Достоевскому к воплощению в гении других наций, я уже не удивлюсь и слову «примерять». Примеряют же костюмы, почему бы не примерить на себя чужой дух, как примерял их Пушкин? То, что Ф. М. называет «всечеловечностью», говоря, что «Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность», есть, в действительности, обыкновенная театральная игра. Ибо невозможно человеку оставаться самим собой, примеряя на себя чужие характеры, не говорю уже о чужих национальностях.
Достоевский: Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемiрное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое (выделено мной. ― Г.С.). Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемiрность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей.
Г.С.: «Исторически необходимое недоразумение». Эту фразу Достоевского надо отметить. Мне тоже кажется, что всё, о чём мы тут говорим: Петровская реформа, Пушкинский маскарад, клики Достоевского, советчина, всё это ― исторически, или, если хотите, истерически необходимое недоразумение. [viii] Если оно будет покаянно пережито крестьянами, то из него выйдет великая душевная польза и долгая счастливая жизнь. А если нет? Если нет, тогда недоразумение вырастет в душе в неразумие и приведёт её к погибели.
Достоевский: Если захотите вникнуть в нашу историю после петровской реформы, вы найдете уже следы и указания этой мысли, этого мечтания моего, если хотите, в характере общения нашего с европейскими племенами, даже в государственной политике нашей. Ибо что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой? Не думаю, чтоб от неумения лишь наших политиков это происходило. О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братской любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» [ix]
Браво! Я в неописуемом восторге. Как вспоминают очевидцы, речь Достоевского произвела фурор. По бородатым и наголо выбритым щекам текли счастливые слёзы. Все обнимались и целовали друг друга… Но, господа, чему вы радуетесь? Завтра убьют вашего царя. Менее чем через год после произнесения этой речи в Обществе любителей российской словесности, а именно 1 марта 1881 года был убит от брошенной бандитом бомбы русский самодержец Александр II Николаевич.
1/14 марта Церковь празднует день памяти преподобномученицы Евдокии. По народным приметам: если на Евдокию ясно ― год прекрасный, если пасмурно ― год плохой. Примета подтвердилась не на год ― на семьдесят лет. Последующие десятки лет в России рвались бомбы, а на алтарь «братского окончательного согласия всех племен» потоками полилась людская кровь.
«Евдокия замочи подол» ― назывался этот день в народе. Вместо «подола» могли сказать «порог». Евдокия замочи порог… кровью.
Тайна беззакония
[i] Гораздо теснее общающийся с внешним мiром редактор сообщил автору, что он отстал от жизни. На пачках сигарет уже не мелко и сбоку, но крупно и броско пишут: «Курение убивает». Это радует. Не то, конечно, радует, что убивает, но то, что пишут. Только писать надо было раньше. А то взялись «бороться» с курением, когда пристрастили людей не к табаку, но к наркотикам. В. И. Даль сообщает, что у старообрядцев словом «выспрь» помимо всего прочего называется также табак как растение и как курение.
[ii] Российское общество стало сперва социалистическим, а потом демократическим в полном соответствии с названием возглавившей его партии ― РСДРП: российская социал-демократическая рабочая партия.
[iii] «Вот именно! — сказали автору читатели. — С собой. И зачем взялись других копать?» Я никого не копаю, дорогой читатель. Я говорю очевидные вещи, и только душевная слепота или же шоры, неподъёмные, вековые, каменные, бронзовые, золотые, прелестные шоры на глазах читающих не дают видеть в стихах Есенина то, что в них сказано прямым текстом. Повторяю, никого копать не желаю. Я хочу помочь почитающим поэзию Есенина христианам с собой разобраться, т.е. снять эти шоры. А с Есениным мне разбираться незачем, пусть с ним Господь разбирается.
[iv] «Отношение к Петру и его реформам у Достоевского было неоднозначным, менялось», — сказали автору. Что он ответил? Достоевский, как и весь верхний слой дореволюционного российского общества жил и кормился реформами Петра. Поэтому ту перемену взглядов, о которой вы говорите, можно назвать литературной игрой. Тогда и только тогда можно говорить о серьёзной перемене отношений к чему-либо, когда человек меняет свою жизнь. Допустим, был язычником, стал христианином, был христианином на словах, стал таковым на деле. А перемена, о которой вы говорите, это — перемена отношения к отношению, т.е. всё та же литература.
[v] «Хотел как лучше, а вышло, как всегда». «Всегда» в этой поговорке начинается и кончается там, где дело делается без молитвы и без Божия благословения.
[vi] Где-то в своих сочинениях Ф. М. Достоевский говорит, что слово «стушеваться» своим появлением в русском языке обязано лично ему.
[vii] Листая книгу «Дворянские роды, прославившие отечество», можно вдоволь налюбоваться дворянскими гербами, сплошь украшенными теми или иными масонскими знаками. Само же российское дворянство оказалось в итоге там, откуда пришла реформа — за рубежом.
[viii] Мне бы хотелось оставить игру слов «исторический» и «истерический» без объяснений, но редактор требует обратного. Хорошо. Истерия ― расстройство женское, о чём говорит значение этого слова в греческом оригинале ― матка. Не могущая понести во чреве, по мнению медиков времён Гиппократа и Платона, впадала в истерические припадки. В настоящее время истерическим расстройством личности врачи называют бурные эмоциональные выплески, «характеризующееся неиссякающей потребностью в получении внимания, неустойчивой самооценкой, переоценкой значимости пола, наигранным поведением и др.». На эту-то сторону российской великолитературной истерии и всей нашей предреволюционной истории я хотел указать, обыгрывая слова «истерия» и «история». То есть я хочу сказать, что великими «русскими» писателями двигало желание обратить на себя внимание «цивилизованного» мира, чтобы «зачать» от него и «понести».
[ix] То, что эти слова не случайно обронены писателем, но являются как бы «идеей фикс» его творчества, подтверждают другие слова, написанные им четырьмя годами ранее Пушкинской речи. Уместно вспомнить их здесь также для того, что прояснить, как представлял себе Ф. М. воплощение на практике своего гениального плана «братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»
Достоевский: «Нет, это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющейся на Востоке, настоящее новое воздвижение креста Христова и окончательное слово православия, во главе которого давно уже стоит Россия. Это будет именно соблазн для всех сильных мира сего и торжествовавших в мире доселе, всегда смотревших на все подобные «ожидания» с презрением и насмешкою и даже не понимающих, что можно серьезно верить в братство людей, во всепримирение народов, в союз, основанный на началах всеслужения человечеству, и, наконец, на самое обновление людей на истинных началах Христовых. И если верить в это «новое слово», которое может сказать во главе объединенного православия миру Россия, ― есть «утопия», достойная лишь насмешки, то пусть и меня причислят к этим утопистам, а смешное я оставляю при себе». (Дневник писателя. 1876 г., июнь, гл. 2, IV. Утопическое понимание истории).
Г.С.: Отчего же «оставляю при себе»? Позвольте и нам, уважаемый Федор Михайлович, присоединиться к Вашему смеху, чтобы хоть немного снять страшное напряжение и хоть несколько расточить великую прелесть, которую Вы оставили нам в своих сочинениях. Что это за «новое воздвижение креста Христова», о котором Вы говорите? И что это за «настоящее воздвижение Христовой истины»? Каким они должны быть? Они состоят в том, что «Константинополь — рано ли, поздно ли, должен быть наш…»? Константинополь должен быть наш, говорит Достоевский, разумеется, не для захвата и не для насилия, но с единственной целью, чтобы купола Святой Софии вновь увенчались крестами, а истина Христова воссияла на весь мир. И «это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющейся на Востоке, настоящее новое воздвижение креста Христова и окончательное слово православия, во главе которого давно уже стоит Россия». Вникнем в эти слова Достоевского. Первое что бросается в глаза, это провозглашённое писателем «окончательное слово православия». Не могу понять смысла этой фразы. Православие не всё сказало и должно сказать что-то окончательное? Но что Православие может сказать кроме Евангелия? Православие это ― Богооткровенная истина, в которой ни добавить, ни убавить ничего нельзя. Напротив, сохранить данное откровение в полноте — вот окончательное слово Православия. Или Ф. М. имеет в виду не теорию, но практику Православия и хочет сказать, что православные ещё не всё в этой жизни сделали? Но что православным людям нужно сделать кроме своего спасения? Других спасать? Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи, ― сказал преподобный Серафим всем ревнителям чужого спасения. В этом странном выражении Достоевского об окончательном слове сокрыто, как мне кажется, такое представление о Православии, которое я не могу определить иначе как лозунгом: «Даешь окончательное слово Православия!» А ещё лучше это представление определить словами маски Достоевского по фамилии Шатов: «Я верую в Россию, я верую в ее православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России…». (Бесы, ч. 2, гл. 1, VII).
Не менее странно читать слова писателя и о том, что во главе православия стоит Россия. Во главе Православия стоит Христос. Словами же о России как главе Православия Достоевский в очередной раз являет нам свою церковную неосведомлённость. Можно, конечно, назвать замеченные мною огрехи в статье Ф. М. Д. мелочными придирками. Те, кто пишут, знают, что ни одно сочинение не свободно от разного рода неточностей, и желающий всегда найдёт, к чему придраться. Зато какова высота мысли! Орлиный полёт! Дух захватывает. Но посмотрим на эту высоту по прошествии почти полутора веков и ужаснёмся. Чему же? Страшному пророчеству. Да, да, эти слова Достоевского самые что ни на есть пророческие, только исполнились они совсем не так, как мечталось Ф. М. в его литературных грёзах. Он пишет: «это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющейся на Востоке, настоящее новое воздвижение креста Христова…». Для чего здесь стоит слово «настоящее», причём дважды? Разве бывает ненастоящее воздвижение Христовой истины? Или бывает ненастоящее воздвижение креста Христова? Неужели чуткий слух великого художника слова не улавливал нелепости таких выражений? «Писатель, ― скажут мне, ― хотел подчеркнуть небывалость предстоящего события, и от избытка чувств не стал подробно пояснять свою мысль, но сказал кратко: «настоящее», нынче в этом смысле употребляют слово «реальное». Реальное? Реальное воздвижение креста Христова, да? Не прошло и полвека, как слова Достоевского сбылись буквально! Воздвижение креста было самым настоящим, потому что воздвигался он не на куполе святой Софии, но у стен Киево-Печерской Лавры, в подвале Ипатьевского дома, в концлагере на Соловках, по всем городам и весям Российской земли. «Окончательное слово православия» произнесла Россия, установив крест не в Константинополе, но в себе. Не позолоченный, не торжественный, не украшенный цветами, но настоящий, мучительный, позорный крест, воздвигаемый под брань и стоны, обагряемый кровью христиан, то есть настоящей, реальной Христовою кровью крест. Достоевский предсказал крест, но не там и не такой. Предсказав крест в Константинополе, он воздвиг его в России. Предсказав крест могущественный, он укрепил крест мученический. Предсказав крест величия и славы, он вознёс крест унижения и смирения. Но это и есть настоящий крест Христов. Может ли так случиться, чтобы человек сказал одно, а из сказанного вышло нечто внешне похожее, но по сути гораздо большее? Может ли пророчество быть произнесено помимо воли произнёсшего его? Это пророчество Каиафы, изречённое без понимания его значимости.Один же из них, некто Каиафа, будучи на тот год первосвященником, сказал им: вы ничего не знаете, и не подумаете, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб. Сие же он сказал не от себя, но, будучи на тот год первосвященником, предсказал, что Иисус умрет за народ, и не только за народ, но чтобы и рассеянных чад Божиих собрать воедино (Ин. 11:49-52). «Как! — воскликнет читатель. — Сравнить Достоевского с Каиафой?! Это уже ни в какие ворота не лезет». Любезный читатель, не спешите метать одежды и бросать пыль на воздух (ср. Деян. 22:23). Дочитайте до конца. Поймите, какая сложная задача стоит перед нами: изгнать из писателя Достоевского достоевщину и посадить его, оболче́на и смы́сляща (Мк. 5:15), у ног Христовых. Нам нужно сохранить ― не для нас, верующих, но для внешних, ибо зачем нам Достоевский, когда с нами Христос? Се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века. Аминь (Мф. 28:20), ― нужно сохранить великого русского писателя, сказав при этом, что дух пытли́в (Деян. 16:16), которым он обладал, не был духом Христовым. Но как можно, спросите вы, свидетельствовать о Христе, не имея Христова духа? Пример такого свидетельства видим в книге Деяний. Случилось, что, когда мы шли в молитвенный дом, встретилась нам одна служанка, одержимая духом прорицательным, которая через прорицание доставляла большой доход господам своим. Идя за Павлом и за нами, она кричала, говоря: сии человеки – рабы Бога Всевышнего, которые возвещают нам путь спасения (Деян. 16:16, 17). Пророческий дар Достоевского лучше, конечно, назвать прорицательным даром, или духом пытливым, как он назван в церковнославянском переводе, или «пне́вма Пи́фонос», как он назван в греческом оригинале, т.е. дух Пифона, Пифийского змия, Пифийского божества. И вообще, хорошо бы нам слова «пророк», «пророческий» оставить в покое, чтобы не унижать их смысла. Ветхозаветные пророки возвещали сообщенное им Божие откровение о Его пришествии на землю, но теперь, когда оно совершилось, о чём ещё пророчествовать? Что возвещать? Всё сказано и возвещено. О втором Его пришествии? Но о нём Господь подробно поведал в Евангелии и в Апокалипсисе. Поэтому оставим имя пророка истинным пророкам, а предсказателей будем называть предсказателями. Их много не только среди писателей. В газете бесплатных объявлений указаны номера их телефонов. Ф. М. Достоевский несомненно обладал прорицательным даром. В «Братьях Карамазовых» есть глава «Тлетворный дух». Удивительно, но кончина преподобного Амвросия Оптинского сопровождалась описанными в этой главе событиями. Сопоставьте год написания романа (1881) с годом преставления старца (1891) и согласитесь, что Достоевский мог кое-что предсказывать, но на вопрос о том, Божией ли силой он это делал, я отвечу: нет, не Божией. Вам нужны доказательства, читатель? Их достаточно приведено при разборе Пушкинской речи. Что же касается художественных произведений писателя, то скажем так: по некоторым из них, например, по роману «Бесы» можно сделать вывод, что Достоевский предвосхитил грядущую русскую революцию, поскольку подробно описал её приёмы. Но этот вывод ошибочный. Достоевский менее всего интересовался революционерами и революционной борьбой. Зачем же он к ним обратился? Тема создания и распространения в некоем городе тайного общества была для Достоевского тем земным материалом (помните, мы говорили о небесных печатях и земных оттисках?), на котором он рассматривал гораздо более важный вопрос, чем российская революция (о которой, надо сказать, Ф. М. имел суждение ещё более туманное, чем о захвате Константинополя, т.е. слышал звон, да не понял, откуда он). Нет, не революция и революционеры интересовали Достоевского в романе «Бесы». А что же? Когда писатель хочет рассказать о вымышленном человеке, то называет придуманную им историю либо «Евгений Онегин», либо «Анна Каренина», либо «Мадам Бовари», уведомляя, о ком пойдёт разговор. А когда писатель даёт своему сочинению название «Бесы», то о ком он хочет рассказать? Именно бесы интересовали Достоевского в его одноимённом сочинении, и неужели это неочевидно? Роман «Бесы» рассказывает о бесах. Но зачем и почему бесы заинтересовали писателя? Их, кстати, исчерпывающе охарактеризовал Апостол Павел, говоря, что они исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды, изобретательны на зло, непослушны родителям, безрассудны, вероломны, нелюбовны, непримиримы, немилостивы (Рим. 1:29-31). Почему эти отвратительные существа привлекли внимание писателя, и он стал их описывать? Мне кажется, что не писатель заинтересовался бесами, а бесы заинтересовались им. Мне кажется, что не сам Д., но бесы через Д. хотели нечто для себя узнать. «Что и у кого узнать?» У Бога, у «архиерея Тихона» (в главе «У Тихона» описывается растление и самоубийство отроковицы Матрёши), у читателей. «Что же узнать?» Да то самое, что и мы, люди, всегда хотим узнать: не пришла ли пора платить по вечным счетам? «О, это и вправду интересно, и что же они узнали?» Узнали то, что, если можно писать «Бесов», и художественные бесы терпятся Богом и принимаются людьми, значит, настоящим бесам можно и в жизни совершать то, что вымышлено в книге. Романом «Бесы», как и другими своими сочинениями, Достоевский не только не помешал российской революции, но много способствовал ей, выпустив бесов из мiра виртуального в мiр реальный, или настоящий мiр. «И как же это он их выпустил?» Точно так, как выпускаются бесы из телевизора.
Добавить комментарий