«Цыганы шумною толпой…»

Начинаем торжественное производство поэта Пушкина во пророки. Какое великое событие! Каким восторгом горят глаза! Ещё бы! Никогда не было на Руси пророков, и вот является «божественный посланник» (Пушкин), а мы, его почитатели, принимая пророка во имя пророче (Мф. 10:41), мзду пророчу приемлем. Ну, а если кто лжепророка принимает во имя пророка? Тот, надо полагать, мзду лжепророка получит. Какая же мзда у лжепророка? Погубиши вся глаголящыя лжу (Пс. 5:7). В переводе Юнгерова: «Погубишь всех говорящих ложь».

Итак, начало речи, произнесённой Ф. М. Достоевским в собрании Общества любителей российской словесности в 1880 году: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом. В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и указание».

Странно читать эти слова Федора Михайловича (далее Ф. М.). Их можно понять и принять только при условии разграничения двух обществ: допетровского и послепетровского, потому что для русского самосознания, уходящего корнями в Киевскую Русь, Пушкин началом быть никак не может. Видимо, Ф. М. относит себя к послепетровскому обществу, называя его нашим, а допетровское общество и его самосознание, надо думать, считает уже не существующим, раз поставляет Пушкина не в середину и не в другую какую-то часть пути, но в самое начало «правильного самосознания нашего». Причём, даёт поэту в руки факел к освещению «тёмной (!) дороги нашей новым (!) направляющим (!) светом.[i] В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и указание».

Полагаемое Достоевским начало «правильного самосознания нашего» в поэте Пушкине (далее П.) сродни тому началу, которое положил президент Российской Федерации в поздравлении телезрителей с очередным новым годом. Он поздравил их с 20-летием России. Поразительно! Как будто не было у России 1150-летней государственной истории: ни чистой юношеской поры Святой Руси, ни могучего роста в плечах в царские годы, ни трагического искушения коммунистической блудницею, но началась Россия 20-ть лет назад с распадом Советского Союза. Впрочем, стоит ли удивляться этому поздравлению президента РФ, если за 130 лет до него великий русский (точнее, российский) писатель произнёс то же самое: П. – начало «правильного самосознания нашего»? Получается, что не было в нашей истории ни Киевской, ни Владимирской, ни Московской Руси? Или Русь была, а вот правильного самосознания не имела? Да, говорит Достоевский, наше самосознание, если и было, то было неправильным, и только с П. началось его выправление. Гм… Не справедливее ли в таком случае назвать это «правильное» самосознание российским? И прямо сказать, что началось оно с отрицания русского?

Пушкин есть пророчество и указание… Чего и куда? Меня удивляет, почему мы не дочитываем фраз, изреченных нашими великими и гениальными? Например, о том, что Достоевский назвал Пушкина пророком, знают все, кто имеет какое-либо отношение к литературе, а вот вопросы, которые с неизбежностью должны возникнуть следом: чего пророк? кого пророк? что пророческого прорёк Пушкин? – эти, по сути, главные вопросы, раскрывающие смысл сказанного Достоевским, почему-то не возникают.

Достоевский (далее Д.): «В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем. Отыскал же он его, конечно, не у Байрона только».

Г.С.: Вопрос: можно ли называть русским того, кто оторвался от русского народа? И что это за имя у «русского страдальца»? На каком языке говорил Алеко в цыганском таборе? Едва ли на русском. Я разумею, конечно, не вымышленного героя, не литературную маску, но действительного Алеко, буде такой когда-либо существовал. Попутно с возмущением замечу, что в отношениях с литературой всегда эта липкая двусмысленность возникает, что, перебирая маски, общаясь с масками, думая о масках, сам для себя незаметно можешь стать маской, если не будешь отгораживаться от вымышленного мира, в который читателя стремится погрузить писатель.

Итак, что касается народа, или языка, как по-церковнославянски именуется народ, то, как только Алеко перестал говорить в таборе на русском языке, так и утратил имя русского человека, вернее, остался русским лишь по происхождению. А что касается веры, то православным никак не может быть назван тот, кто оторвался от православия. Немыслимо написать: «оторванный от православия православный страдалец». Впрочем, Ф. М. так не пишет. Но читаем его дальше. «Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей русской земле поселившийся».

Судя по этим словам, Ф. М. полагает, что типы отыскиваются писателями на земле. Если дело обстоит именно так, то чем тогда писатель, собирающий типы, отличается от натуралиста, собирающего бабочек? В чём заключается мастерство писателя? В том, чтобы поймать и описать редкий экземпляр? Но на такое определение своего ремесла никакой  писатель не согласится. Да и нам, читателям, известно, что писатель это – творец. Всё увиденное и пережитое он обобщает и отливает в совершенные художественные формы. Можно ли было встретить в жизни людей, которыми наполнил свои произведения Гоголь? В том виде, как они описаны им, конечно, нет. Гениальность Гоголя как писателя заключается в художественном обобщении. Причём, гениальный писатель творит не из себя, а из вдохновения. Откуда же оно берётся? Оно посылается свыше, из «заоблачных духовных» сфер.

Греческое слово «типос» означает «образ, форма, тип, первообраз», а ещё – «отпечаток». Отпечаток чего? Если не обижать писателя и не превращать его в собирателя земных типов,[ii] то можно предположить, что он отпечатывает на своих героях некий первообраз,  возможно, именно тот самый дух, который посылается писателю в так называемом вдохновении. Иными словами, писатель отображает в героях своих произведений образ, который был увиден его вдохновенным взором где-то в поднебесной выси.

В сказанных мною словах нет усмешки, ибо по-настоящему великий художественный образ сродни религиозному откровению. А образы, что созданы писателями помельче, можно назвать использованием открытого гениями художественного материала. Так же обстоят дела в науке. И в ней очень малая часть изобретений имеет исключительное значение, потому что открывается не силой учёного ума, но озарением свыше. Прочие научные достижения являются лишь разработкой эвристических тем.

И если, продолжим наши размышления, это так, если печать на небе, а отпечаток на земле, то уже не важно, из какого общественного слоя взят герой: дворянского, разночинского, крестьянского… Не важен также и народ: русский, немецкий, английский… Не важно даже историческое время, описываемое в книге, поскольку все эти мелочи имеют лишь земное преходящее значение. Что же тогда важно? Важна та духовная печать, оттиск которой несут на себе литературные герои. Какого же духа отпечаток мы видим в «русском скитальце» Алеко? Отпечаток духа, оторвавшегося от своей среды. Переведя мысль Ф.М. из плоскости земной в идеальную, можно с некоторой долей приближения сказать, что Пушкиным был отыскан и верно схвачен первообраз скитающегося духа. Вернее же сказать, воображение писателя П. было схвачено и увлечено этим духом, который, мало сказать, «постоянный», он – вечный. А что касается долгосрочного поселения его в «нашей русской земле», то здесь Ф.М. оказался прозорливцем. Но читаем его дальше.

Д.: «Эти русские (опять употребляется это спорное в приложении к оторванным от русского народа скитальцам слово. – Г.С.) бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество, и еще долго, кажется, не исчезнут (они никогда не исчезнут, потому что вечны. – Г.С.). И если они не ходят уже в наше время в цыганские таборы искать у цыган в их диком своеобразном быте своих мiровых идеалов (почему же не русских идеалов, если они русские люди, почему мiровых? – Г.С.) и успокоения на лоне природы от сбивчивой и нелепой жизни нашего русского — интеллигентного общества, то все равно ударяются в социализм, которого еще не было при Алеко, ходят с новою верой на другую ниву и работают на ней ревностно, веруя, как и Алеко, что достигнут в своем фантастическом делании целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного. Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемiрное счастие, чтоб успокоиться (почему же ему не хочется покоя со святыми, почему нужно непременно во «всемiрном счастии» успокоиться? [iii] – Г.С.): дешевле он не примирится, — конечно, пока дело только в теории».

Речь идёт об Алеко. Ну, а если не прятаться за литературные маски? Если отбросить обе крайности в рассуждении о природе творчества, а именно ту, что писатель есть коллекционер земных типов, и ту, что он что-то вроде безвольного медиума или записывающего орудия? Если поставить писателя посредине между самостоятельностью и вдохновенностью, что выйдет? А то и выйдет, что не Алеко мы должны будем назвать теоретиком социализма, но поэта Пушкина.

«Здрасьте вам. Приехали», — слышу я читательские возгласы. — Дальше ехать некуда. Вылазь».

Не спешите с восклицаниями, дорогие, потому что социалистом мы всё-таки называем не самого Пушкина, но поэта Пушкина, подчинившего своё воображение духу. Бездомному, скитающемуся, пытающемуся без Бога свой мiр создать духу. Этот дух и есть главный теоретик и практик социалистического строительства. А поэт П. им увлёкся и попал под его дурное влияние, т.е. вдохновение. Но это ещё не всё. Раз Ф. М. считает П. своим пророком, значит, и сам он под очарованием того же духа пребывает. Стремление к всемирному счастию, увиденное Ф. М. в Алеко, потому и увидено им, что самому ему принадлежит. Можно даже сказать, что всемирное счастие нужно писателю Ф. М. более, чем Алеко, и на том, что дешевле его, т.е. всемирного счастья, Ф. М. «не примирится, – конечно, пока дело только в теории».

Впрочем, и в теории построения социализма не обошлось без женщины. Алеко прельщён черноокой Земфирой. «Понятно, женщина, «дикая женщина», по выражению одного поэта, всего скорее могла подать ему надежду на исход тоски его, и он с легкомысленною, но страстною верой бросается к Земфире», — пишет далее Ф. М., только мысли в голову Алеко влагает при этом неподходящие: «Вот, дескать, где исход мой, вот где может быть мое счастье, здесь, на лоне природы, далеко от света, здесь, у людей, у которых нет цивилизации и законов!» Разве с такими мыслями бросаются к женщинам? Разве к чернооким прибегают как к политическому убежищу? Впрочем, читаем дальше.

Д.: «Это все тот же русский человек (т.е. и социалист, и Алеко? – Г.С.), только в разное время явившийся. Человек этот, повторяю, зародился как раз в начале второго столетия после великой петровской реформы, в нашем интеллигентном обществе, оторванном от народа, от народной силы». Опять прежнее недоумение возникает: если он оторван от народа, то по какому праву он называется русским? Он — безродный интернационал, он лишён корней, он оторван от русского народа так, как француз от французского, немец от немецкого, англичанин от английского…

Д.: «Алеко, конечно, еще не умеет правильно высказать тоски своей: у него все это как-то еще отвлеченно, у него лишь тоска по природе, жалоба на светское общество, мировые стремления, плач о потерянной где-то и кем-то правде, которую он никак отыскать не может. Тут есть немножко Жан-Жака Руссо. В чем эта правда, где и в чем она могла бы явиться, и когда именно она потеряна, конечно, он и сам не скажет, но страдает он искренно. Фантастический и нетерпеливый человек жаждет спасения пока лишь преимущественно от явлений внешних; да так и быть должно: «правда, дескать, где-то вне его, может быть где-то в других землях, европейских, например, с их твердым историческим строем, с их установившеюся общественною и гражданскою жизнью». И никогда-то он не поймет, что правда прежде всего внутри его самого (обратим особое внимание на эти слова Ф. М. – Г.С.), да и как понять ему это: он ведь в своей земле сам не свой, он уже целым веком отучен от труда, не имеет культуры, рос как институтка в закрытых стенах, обязанности исполнял странные и безотчетные по мере принадлежности к тому или другому из четырнадцати классов, на которые разделено образованное русское общество. Он пока всего только оторванная, носящаяся по воздуху былинка. И он это чувствует и этим страдает, и часто так мучительно!»

Г.С.: Что ж, посочувствуем вымышленному страдальцу вымышленным сочувствием.

Д.: «И что же оказывается: при первом столкновении своем с условиями этой дикой природы он не выдерживает и обагряет свои руки кровью. Не только для мировой гармонии, но даже и для цыган не пригодился несчастный мечтатель, и они выгоняют его — без отмщения, без злобы, величаво и простодушно. «Оставь нас, гордый человек; / Мы дики, нет у нас законов, / Мы не терзаем, не казним».

Так вот где причина и тоски, и жалоб, и мiровых стремлений, и плача о потерянной правде. Так вот что бросило Алеко на краткое время к ногам черноокой. Так вот где собака зарыта. Гордость! Она не даёт покоя этой оторванной от земли, носящейся по воздуху былинке.

Д.: «Все это, конечно, фантастично, но «гордый-то человек» реален и метко схвачен. В первый раз схвачен он у нас Пушкиным, и это надо запомнить. Именно, именно чуть не по нем, и он злобно растерзает и казнит за свою обиду, или, что даже удобнее, вспомнив о принадлежности своей к одному из четырнадцати классов, сам возопиет, может быть (ибо случалось и это), к закону терзающему и казнящему, и призовет его, только бы отомщена была личная обида его».

Г.С.: Точно: «Оставь нас, гордый человек; /…/ Ты для себя лишь хочешь воли».

Д.: «Нет, эта гениальная поэма не подражание! Тут уже подсказывается русское решение вопроса, «проклятого вопроса»,[iv] по народной вере и правде: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве», вот это решение по народной правде и народному разуму».

В отличие от Ф. М. я такой подсказки в решении «проклятого вопроса» в поэме «Цыгане» не нахожу. Ни о смирении, ни об обращении к народной вере в ней нет ни слова. «Но счастья нет и между вами, / Природы бедные сыны! /…/ И всюду страсти роковые, / И от судеб защиты нет». Вот и весь вывод поэмы «Цыгане». Похоже, Федору Михайловичу очень хотелось увидеть им самим сделанные выводы из поэмы о 1) смирении и 2) народной правде. Он их увидел и подсказал читателю. На этих подсказанных выводах он и будет строить свою речь и своё пророчество о пророке Пушкине.

Кабинет Евгения Онегина как колыбель Великой Октябрьской Революции (ВОР)

---

[i] Свет Христов просвещает всех! Или Федор Михайлович никогда не слышал этого возгласа в церкви?

[ii] «Писатель и есть собиратель. Только вам это не выгодно признавать», — заметили автору читатели.  Что он ответил? Согласен, что я не вполне прав, но ведь и вы не вполне правы. Сойдёмся посредине?

[iii] «Святые тоже молятся за весь мiр, за всемiрное счастие в их святом понимании», — сказали автору. Что он ответил? О мире всего мiра /…/ и соединении всех» молится Церковь, и мы вместе с нею молимся об этом на каждом богослужении. Мы молимся, но не мы решаем. Мы просим, но не мы соединяем. Соединяет Господь и далеко не всех. А Ф.М. решил сам всех соединить.

[iv] Выражение «проклятый вопрос» Ф.М. берёт в кавычки. Какой смысл он хочет донести этими кавычками? Какие вопросы называет «проклятыми»? Редактор сборника «Загадка» предположил, что к числу таковых можно отнести вопросы, которыми долбят российского человека вот уже четвёртое столетие, и которые по этой причине лучше назвать не русскими, но российскими. Перед русским самосознанием таких вопросов никогда не стояло, а если и возникают они иногда по бесовскому наваждению, то ответы, какие даёт на них русский человек, просты. «Кто виноват?» Я. «Что делать?» Изживать свой грех. «Зачем всё?» Ради славы Божией. И нет никаких «проклятых вопросов». Поднимать же их вновь и вновь перед общественностью, значит выполнять работу вражью, значит, выводить из ждущего режима (простите этот компьютерный образ) слова Священного Писания, которые и дали этим вопросам именование — проклятых. И сказал [Господь Каину]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне про′клят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей; когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле (Быт. 4:10-12). Тогда речет и сущим ошуюю (Его) идите от Меня, прокля′тии, во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его (Мф. 25:41).