Кабинет Евгения Онегина как колыбель ВОР
Fare thee well, Александр Сергеевич
Достоевский vs Тургенев, или Превращение народа в нацию
Совершается многими способами. Но какими бы они ни были по форме, суть национализации ― окультуривание народа творчеством, лишённым благодати Христовой.
Любопытно, что в Псалтыри нет сло́ва «народ». Либо «язы́ки», либо «люди». Так вот, когда язык приходит ко Христу как к Царю и Богу, точнее сказать, когда Христос его приводит к Себе, тогда язык становится народом. А когда христианский народ отодвигает Христа на второй план своей жизни, желая жить по духу мiра сего, он становится нацией.
Два пути национализации русского народа были озвучены на Пушкинских торжествах летом 1880 года. Первый путь, или гамбит Достоевского, мы здесь подробно рассматриваем, а второй путь был высказан от собора российских либералов писателем Тургеневым. Предлагаю в целях сравнения и этот путь немного рассмотреть. Если кратко, Тургенев отказал Пушкину в звании национального поэта, тогда как Достоевский не только такое звание ему присвоил, но возвёл в ранг пророка, выведя, таким образом, Пушкина не только на мiровые подмостки, но и гораздо выше ― в небожители околоземной орбиты.
Слово «национальный» нынче привольно гуляет по территории зоопарка всемiрных СМИ. Поначалу я был привлечён его зычностью, а потом стал недоумевать, о какой нации идёт речь? Недавно узнал, что́ оно значит. В речи по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве Тургенев сказал: «Но можем ли мы по праву назвать Пушкина национальным поэтом в смысле всемирного (эти два выражения часто совпадают), как мы называем Шекспира, Гете, Гомера?»
Национальный, согласно толкованию Тургенева, значит всемiрный. У-у, какой зловещий смысл для нас, верующих, это слово скрывает. В самом деле, слово «национальный», сказанное в США, будет означать «американский»; сказанное в Австралии, будет означать «австралийский»; сказанное в России, будет означать «российский». Но ведь и слово «народный», сказанное в Америке, будет означать «американский», а России ― «российский», разве нет? Про Америку не знаю, но в России «народный» не значит «российский», потому что народов у нас много. Произнося слово «народный» в России, надо уточнять, о каком народе идёт речь. До недавнего времени «народным» в России был русский народ. Но времена меняются. Поэтому, чтобы соответствовать духу времени, вместо слова «народный» нужно употреблять слово «национальный». Например, героя России лучше назвать национальным или российским, а не народным героем. А в понятиях Тургенева «национальный» так вообще значит всемiрный. Послушаем этого национализатора, который кадило называет паникадилом.
Тургенев: Подделываться под народный тон, вообще под народность — так же неуместно и бесплодно, как и подчиняться чуждым авторитетам; лучшим доказательством тому служат, с одной стороны, сказки Пушкина, с другой ― «Руслан и Людмила», самые слабые, как известно, изо всех его произведений. С неуместностию подражания чужим авторитетам согласятся, конечно, все; но, быть может, возразят иные: если поэт в своих трудах не будет постоянно иметь в виду, иметь целью родной народ, он никогда не станет его поэтом: народ, простой народ его читать не будет. Но, мм. гг., какой же великий поэт читается теми, кого мы называем простым народом? Немецкий простой народ не читает Гете, французский — Мольера, даже английский не читает Шекспира. Их читает — их нация. Всякое искусство есть возведение жизни в идеал: стоящие на почве обычной, ежедневной жизни остаются ниже того уровня. Это вершина, к которой надо приблизиться. И все-таки Гете, Мольер и Шекспир — народные поэты в истинном значении слова, то есть национальные. Позволим себе сравнение: Бетговен, например, или Моцарт, несомненно, национальные немецкие композиторы, и музыка их по преимуществу немецкая музыка; между тем ни в одном из их произведений вы не найдете следа не только заимствований у простонародной музыки, но даже сходства с нею, именно потому, что эта народная, еще стихийная музыка перешла к ним в плоть и кровь, оживотворила их и потонула в них так же, как и самая теория их искусства, — так же, как исчезают, например, правила грамматики в живом творчестве писателя. В иных, еще более отдаленных от той ежедневной почвы, более в себе замкнутых отраслях искусства самое название «народный» — немыслимо. Есть национальные живописцы: Рафаэль, Рембрандт; народных живописцев нет. Заметим кстати, что выставлять лозунг народности в художестве, поэзии, литературе свойственно только племенам слабым, еще не созревшим или же находящимся в порабощенном, угнетенном состоянии. Поэзия их должна служить другим, конечно, важнейшим целям — сбережению самого их существования. Слава богу, Россия не находится в подобных условиях; она не слаба и не порабощена другому племени. Ей нечего дрожать за себя и ревниво сберегать свою самостоятельность; в сознании своей силы она даже любит тех, кто указывает ей на ее недостатки (выделено жирным мной. — Г.С.).
https://ru.wikisource.org/wiki/Речь_по_поводу_открытия_памятника_А._С._Пушкину_в_Москве_(Тургенев)
Тургенев: Подделываться под народный тон, вообще под народность — так же неуместно и бесплодно, как и подчиняться чуждым авторитетам.
Г.С.: Согласен. Не нужно подделываться под народный тон. Нужно возвышать, облагораживать, одухотворять народ. Как? Для Тургенева культурой, но для меня как ретрограда нет сомнений, что такое облагораживание возможно только благодатью Христовой.
Тургенев: Всякое искусство есть возведение жизни в идеал.
Г.С.: Точно. И этот идеал ― Христос. А для Тургенева таким идеалом кто или что является?
Тургенев: Всякое искусство есть возведение жизни в идеал: стоящие на почве обычной, ежедневной жизни остаются ниже того уровня. Это вершина, к которой надо приблизиться.
Г.С.: Чтобы отрывать людей от повседневности, возводить ум вверх, горе́ человечеству дана Церковь. У Тургенева это делает искусство.
Тургенев: И все-таки Гете, Мольер и Шекспир — народные поэты в истинном значении слова, то есть национальные.
Г.С.: В понятиях Тургенева национальные, значит ставшие выше народа, т.е. вышедшие на качественно новый уровень творчества, в котором народные особенности подчинены всемiрным целям. Но какая комиссия решает, что этот поэт всего лишь народный, а этот уже национальный? Нобелевский комитет?
Тургенев: Заметим кстати, что выставлять лозунг народности в художестве, поэзии, литературе свойственно только племенам слабым, еще не созревшим или же находящимся в порабощенном, угнетенном состоянии. Поэзия их [слабых племён] должна служить другим, конечно, важнейшим целям — сбережению самого их существования.
Г.С.: Поэзия всех племён должна служить прославлению Христа! Тогда слабые племена становятся сильными во Христе, а сильные, если не будут это делать, становятся слабыми.
Тургенев: В иных, еще более отдаленных от той ежедневной почвы, более в себе замкнутых отраслях искусства самое название «народный» — немыслимо. Есть национальные живописцы: Рафаэль, Рембрандт; народных живописцев нет.
Г.С.: Вы понимаете, о чём говорит Тургенев? Поясняю. Национальные живописцы это те, кто, выйдя из своих народов, поднялись над разделяющими народы границами и стали над-народными, или в терминах Тургенева, национальными живописцами. Таковыми для Тургенева являются Рафаэль и Рембрандт, а в наше время звание национального живописца Тургенев, как мне думается, присвоил бы Малевичу. Вот уж точно, национальное, то есть лишённое всех народных черт искусство ― «Чёрный квадрат».
Итак, если прояснился смысл, который вкладывает Тургенев в слово «национальный», прочтём его ответ на поставленный им же вопрос: «Но можем ли мы по праву назвать Пушкина национальным поэтом в смысле всемiрного (эти два выражения часто совпадают), как мы называем Шекспира, Гете, Гомера?»
Тургенев: … быть может, явится новый, еще неведомый избранник, который превзойдет своего учителя и заслужит вполне название национально-всемiрного поэта, которое мы не решаемся дать Пушкину, хоть и не дерзаем его отнять у него.
Г.С.: Как охарактеризовать этот ответ? Жалкий, заискивающий перед мiровыми авторитетами либерал предстаёт перед нами. Не пустил Пушкина во всемирные поэты! А почему? Пушкин, видите ли, не вышел из народных приделов, не поднялся в своём творчестве до уровня мiровой национальности. Даже именование Проспером Мериме Пушкина «величайшим поэтом своей эпохи чуть ли не в присутствии самого Виктора Гюго» [i] не послужило основанием для зачисления Пушкина в национальные художники. Вот если бы сам Виктор Гюго эти слова сказал, тогда Тургенев переменил бы своё мнение. [ii] Кстати, как понять это выражение Тургенева, что Мериме «чуть ли не в присутствии самого Виктора Гюго» назвал Пушкина величайшим поэтом своей эпохи? Присутствовал или не присутствовал Гюго, когда Мериме хвалил Пушкина? Можно предположить, что присутствовал, но плохо слушал разговор Мериме с Тургеневым. А может Гюго выходил из комнаты, когда Мериме эти слова произнёс, поэтому услышал только их часть?
Кстати, о Гюго. Вы знаете, читатель, что он покоится в Пантеоне, или в «Усыпальнице великих людей, которые погибли за свободу Франции»? Этот парижский Пантеон что-то вроде коммунистического кладбище на Красной площади в Москве. Великая честь в этой Усыпальнице оказаться. Гюго погребли там в 1885 году, а в 2021 году Жозефину Бейкер. Кто это такая? Если кому интересно, подробности в статье «Виктор Гюго и Жозефина Бейкер, или Квазимодо и Эсмеральда».
Не удивительно, что на фоне такого отношения к творчеству Пушкина речь Достоевского произвела фурор, и что после «духовного лакейства», высказанного Тургеневым, лозунги Достоевского «наша вера», «наша русская самостоятельность», «наша сознательная надежда», «наши народные силы» так наэлектризовали публику, что особо впечатлительные особы лишились чувств во время рукоплесканий, разразившихся по окончании речи Достоевского.
Но надо понимать, что эти лозунги имеют к действительному, а не выдуманному Достоевским русскому народу такое же отношение, как речи Тургенева. Они были произнесены Достоевским от лица народа, но не имели к нему никакого отношения. Эти «наша вера», «наша русская самостоятельность», «наша сознательная надежда», «наши народные силы» были сочинены образованной верхушкой общества (или нацией, по выражению Тургенева) и выданы Достоевским за всенародные «веру и надежду» без всякого на то основания. Более того, вера, возвещённая пророком (точнее сказать, возведённого во пророки Достоевским) Пушкиным, была впоследствии насильно навязана народу.
«Что я слышу? ― всплеснёт руками читатель. ― Автор вбивает клин между Пушкиным и русским народом! Мало ему было клиньев между дворянством и крестьянством, между буржуазией и пролетариатом, между красными и белыми, теперь он хочет русский народ по вере разделить. Дескать, в верхах она была одна, а в низах – другая».
Дорогой читатель, не́сте ли чли, что несть наша брань проти́ву крови и плоти: но к нача́лом и ко власте́м, и к мiродержи́телем тмы века сего, к духово́м злобы поднебе́сным (Еф. 6:12)? Не к Пушкину и Достоевскому наша брань, а к их идеям, точнее ― к бесам, которые им эти идеи продиктовали. Что же пугает? Что страшного в том, если граница между «верхами» и «низами» или, прямо говоря, между верующими и неверующими во Христа будет, наконец, проведена? Знаю, что́ пугает. Страшно признать многовековую национальную гордость, т.е. великую русскую литературу льстивым мечтанием, а её гениальных писателей ― сочинителями пустых басен, как об этом говорится в Новом Завете: Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням (2 Тим. 4:4).
Что же? Назовём ли вслед за Достоевским выдуманные истории наших литераторов «правдой бесспорной и осязательной»? Будем ли по-прежнему восхищаться татьяной лариной и алешей карамазовым, замещая живых русских святых вымышленными литературными героями? Будем ли, украшая гробницы святых, подражать не им, но рахметовым и базаровым, а нынче уже не им, но пошло-тупым американским киногероям и поп-звёздам? Хотим ли мы так жить? А если не хотим, то давайте разбираться, откуда беда началась? Откуда и почему началось у нас это не просто пустое, но именно пагубное для души и для вечной жизни подражание, когда вместо спасительных живых примеров святых нам стали подсовывать в образцы мёртвых литературных героев? Откуда? Да вот отсюда: «Все эти сокровища искусства и художественного прозрения оставлены нашим великим поэтом как бы в виде указания для будущих, грядущих за ним художников, для будущих работников на этой же ниве. Положительно можно сказать; не было бы Пушкина, не было бы и последовавших за ним талантов. По крайней мере не проявились бы они в такой силе и с такою ясностью, несмотря даже на великие их дарования, в какой удалось им выразиться впоследствии, уже в наши дни» (Достоевский). Так и хочется воскликнуть: «слава Пушкину, великому учителю виртуальности!» Кстати, вышеупомянутая речь Тургенева этой мыслью и заканчивается: «Будем также надеяться, что в недальнем времени даже сыновьям нашего простого народа, который теперь не читает нашего поэта, станет понятно, что значит это имя: Пушкин! ― и что они повторят уже сознательно то, что нам довелось недавно слышать из бессознательно лепечущих уст: «Это памятник — учителю!» (1880).
Памятник учителю? По прошествии 145 лет спросим себя откровенно: чему хорошему научил Пушкин «сыновей нашего простого народа», когда они, прежде не читавшие поэта, поняли-таки, как предсказал Тургенев, что́ значит это имя? Во-1-х, Пушкин научил их читать выдуманную литературу вместо Священного Писания и Житий, [iii] а, во-2-х, подражать американским героям, когда те превзошли советских героев виртуальной силой и привлекательностью.
ПРИМЕЧАНИЕ. Не могу читателей лишить удовольствия увидеть разговор Федора Михайловича с Иваном Сергеевичем.
https://cloud.mail.ru/public/NoRy/orELDwTxz
[i] И. С. Тургенев: «Ваша поэзия, — сказал нам однажды Мериме, известный французский писатель и поклонник Пушкина, которого он, не обинуясь, называл величайшим поэтом своей эпохи, чуть ли не в присутствии самого Виктора Гюго, — ваша поэзия ищет прежде всего правды, а красота потом является сама собою; наши поэты, напротив, идут совсем противоположной дорогой: они хлопочут прежде всего об эффекте, остроумии, блеске, и если ко всему этому им предстанет возможность не оскорблять правдоподобия, так они и это, пожалуй, возьмут в придачу»…
[ii] Слова Тургенева о Гюго вызвали на память характеристику Онегина, данную Достоевским: «… она [Татьяна] прошла в его жизни мимо него не узнанная и не оцененная им; в том и трагедия их романа. О, если бы тогда, в деревне, при первой встрече с нею, прибыл туда же из Англии Чайльд-Гарольд или даже, как-нибудь, сам лорд Байрон и, заметив ее робкую, скромную прелесть, указал бы ему на нее, ― о, Онегин тотчас же был бы поражен и удивлен, ибо в этих мировых страдальцах так много подчас лакейства духовного!» (См. подглавку «Кабинет Евгения Онегина как колыбель Великой Октябрьской Революции (ВОР)).
[iii] «Мы обязаны монахам нашей историей, следственно и просвещением. Это сказал Пушкин», — заметили автору читатели. Ну и что? Прочитайте целиком пушкинскую статью «Заметки по русской истории XVIII века», где им сказаны эти слова, и вы удивитесь, как они вообще были им сказаны. В этих «Заметках» вы встретите, например, и такие слова: «Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первые лучи его, перешёл из рук Шишковского в темницу». Из этих слов Пушкина можно заключить, что он либо не понимал того факта, что монахи и Новиков распространяли разное просвещение (первые ― Божие, а вторые ― масонское просвещение), либо сознательно путал Божий дар с яичницей. И потом, если Пушкин назвал монахов учителями, то Тургенев и Достоевский называли своими учителями уже не монахов, но Гюго и Пушкина.
Если творчество Пушкина имеет всемiрно-историческое значение, или национальное, говоря языком Тургенева, то строки его стихотворения могут быть осмыслены так: «Я памятник воздвиг себе нерукотворный, к нему не зарастёт национальная тропа…».
Добавить комментарий