Вступление, или Явление Пушкина народу

Лес, неведомый лучам, и место, пресветлыми лучами осияваемое

Пиры на берегах Невы и Псковы

Необыкновенный свет видит Ольга и воспринимает его как указание от Бога.

И пророчествуя, глаголаше ко всему синкли́ту, иже бя́ху с нею: “Разумно да будет вам, яко волею Божиею на сем месте церковь и́мать быти во имя Пресвятыя Единосущныя и Животворящиа Неразделимыя Троицы, Отца и Сына и Святаго Духа. Еще же и град зде велик будет, и славен и изобилен”.

Сравним эти слова княгини Ольги, как они дошли до нас в изложении преосвященных историков, с мыслями царя Петра, как они озвучены Пушкиным. Ольга говорит: «разумно да будет вам, яко волею Божиею на сем месте церковь и́мать быти во имя Пресвятыя Троицы». А что думает Пётр? [i]

Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам
И запируем на просторе.

Слышите разницу? Волею Божией заложен Псков, и волею природы («природой здесь нам суждено») [ii] Санкт-Петербург. «Здесь будет церковь во имя Пресвятые Троицы и град велик, славный и изобильный», — говорит святая Ольга. «Сюда по новым им волнам / Все флаги в гости будут к нам / И запируем на просторе», — думает о будущем своего города основатель Санкт-Петербурга. Как понять смысл последнего стиха? Кто запирует на просторе? Чужеземцы, съехавшись на русскую землю? Если речь о них, то, вероятно, «надменного соседа» среди них не должно быть. Или он тоже будет посажен с пирующими? С одной стороны ― «все флаги в гости будут к нам», с другой ― «на зло надменному соседу». Интересно, как пушкинисты объясняют это противоречие? Впрочем, объяснить не сложно. Надменный сосед превратится в покладистого и смиренного, когда ему определят не только территориальные границы обитания, но и место за пиршественным столом, куда он будет снисходительно допущен хозяином.

«Сюда по новым им волнам / Все флаги в гости будут к нам / И запируем на просторе», — думает о будущем своего города основатель Санкт-Петербурга. Если же речь в этих стихах идёт о русском хлебосольстве, то неужели нельзя было оказать его в имеющихся русских городах? Зачем для этой цели строить новый город, провозглашать его столицей и самые волны вокруг него делать новыми? Видимо, потому, что в прежней столице такие новины не смогли бы осуществиться? Торговать с иноземцами в Москве или Архангельске ― да, но пировать с ними за одним столом ― совершенно не нужное русскому человеку развлечение. Как та «комедиальная храмина», что устроил царь Пётр на Красной площади в 1702 году. Этот театр развалился через несколько лет, потому что у русских людей своих развлечений всегда хватало и тогда, и теперь.

Сравниваем далее житие и поэму. На месте основания Пскова чудесный свет видит блаженная Ольга и радуется, благодаря Бога, или как замечательно говорит житие, «благодать Богу воздая за хотящее быти просвещение земли Руской». Что же видит царь Пётр, закладывая Петербург, вернее сказать, что пишет об этом Пушкин? «Природой здесь нам суждено / В Европу прорубить окно». Да, и Санкт-Петербург для света задумывался. Только свет этот будет не с Неба, он будет из окна в Европу, и будет он светом не Божественного, но европейского просвещения.

«Все флаги будут в гости к нам». Это предсказание полностью сбылось уже в наши дни. (Не зря же Достоевский назвал Пушкина пророком). Все флаги, все народы, все фирмы, все веры хлынули на российскую землю. Только не в гости, но по-хозяйски. «И запируем на просторе». Вот-вот, и запировали они на русском просторе… [iii]

Мечта осуществилась, потому что не могла не осуществиться. Все силы государства были брошены на строительство «парадиза», как называл Пётр своё творение. [iv] Чего стоит, например, запрет каменного строительства по всей стране ради привлечения мастеров и рабочих в воздвигаемую на Неве столицу. И теперь, когда исполнилась мечта строителей каменного рая, интересно было бы спросить каменщиков, т.е. основателя Санкт-Петербурга и его певца, поэта Пушкина: «И это всё? Окно в Европу, все флаги в гости, запируем на просторе, — и это всё, что вы хотели, господа́? А где высший смысл, где вечное спасение, где хвала Богу? Увы, ничего этого не нашлось в мыслях основателя Санкт-Петербурга, как они описаны в поэме «Медный всадник».

Нет, Ольга так Пскова не ставила. Другие дали, куда более широкие, открылись её взору на месте слияния рек Псковы и Великой. И радость, которая овладела её душой при виде лившегося сверху трисиятельного света, была выше всякой земной радости. В этом свете она увидела Божие уверение о духовном просвещении Руской земли, которое можно сравнить с духовным пиром. Святая Ольга, когда видела блистанье неизреченнаго света, тоже предвкушала пир, уготовлявшийся на Псковской земле. Но не тот всемiрно-торговый пир, который воображался самодержцу Петру Алексеевичу, и не тот словесно-художественный пир, который сервируется поэтом Пушкиным в поэме «Медный всадник», не эти пиры предвкушаются святой Ольгой, познавшей пресладкий вкус Богоразумия, но тот единственный пир, о котором некто из возлежащих с Господом сказал: Блажен, иже снест обед в Царствии Божии (Лк. 14:15).

Да, этот обед проразумела Ольга в увиденном ею чудесном свете и предрекла его всем жителям Руской земли, хотящим наследовать спасение. А если так, то к похвале, которую возносят основательнице града Пскова авторы Степенной книги, не может не присоединиться всякое благодарное русское сердце.

Блажен еси и преблажен Богом препрославленный граде Пскове, яко всесильный Бог от страны твоея́ произведе́ и породи нам таковый чюдный плод благоцветущий, блаженную Ольгу. Блажени есмы́ и мы, сподобившеся от Бога получити таковый благоплодный царственный зрелый сад, /…/, им же мы вси, яко благосенноли́ственным древом покрываеми, от всякаго вре́да вражия избавляемся душевне и телесне, от него же и пресладкаго вкуса Богоразумия насыщаеми веселимся.

Псковский жезл и Невская палица

Мы прочли зачало из «Степенной книги царского родословия», в котором говорится об основании града Пскова святой Ольгой, и сравнили его с теми стихами поэмы «Медный всадник», где Пушкин описывает основание Санкт-Петербурга. Отметив сходство описаний, указали и на различия. Сходство касалось леса, который имел быть освещённым, и пира. А различие касалось существа света и пира, который виделся воодушевленным взорам первооснователей Санкт-Петербурга и Пскова.

Пир у воды… Что вспоминается, какая картина рисуется в головах воцерковлённых христиан при этих словах? [v] Мне, например, вспоминаются стихи Псалтыри: Господь пасет мя, и ничто́же мя лишит. На месте зла́чне тамо всели́ мя, на воде поко́йне воспита мя. /…/ Угото́вал еси предо мною трапе́зу, сопротив стужа́ющым мне; ума́стил еси еле́ом главу мою, и чаша Твоя упоява́ющи мя яко державна (Пс. 22:1, 2, 5-6). Эти стихи читаются готовящимися к таинственному духовному пиру ― ко Святому Причащению Таин Христовых.

На месте злачне… [vi], на воде покойне…, угото́вал еси предо мною трапе́зу… Эти стихи близки как к словам «Степенной книги» («пресладкого вкуса Богоразумия насыщаеми»), так и словам «Медного всадника» («и запируем на просторе»). Мы слышим, что о цветущих у воды растениях и накрытом рядом с ними праздничным столом говорится как в Псалтири, так в «Степенной книге», так и в «Медном всаднике». Читатель, похоже, мы обнаружили архетип.

Греческое слово «архетип» можно перевести как «первообраз». Этим словом в психологии и в литературоведении называются первоначальные образы (прообразы), которые лежат в основе человеческой культуры. В словаре литературоведческих терминов читаем: «Архетипы наследуются обществом подобно тому, как отдельным человеком наследуется строение тела. Архетипы определяют последовательность образов, всплывающих в сознании при пробуждении творческой активности, поэтому духовная жизнь несёт на себе архетипический отпечаток».

Я бы уточнил эти слова, разделив архетипы на культурные и генетические, и к первым отнёс те, что всплывают в сознании в зависимости от культурно-исторической среды, в которой рос и воспитывался человек. Очевидно, что у представителей разных культур эти первообразы будут разные. Однако есть архетипы, которые будут одинаковыми для всех без исключения людей вне зависимости от эпох и народов, к которым они принадлежали. Данные архетипы я бы назвал генетическими. Это те образы, что видели в раю Адам и Ева и передали их своим потомкам на генетическом уровне.

Так вот, найденные нами в трёх сочинениях (Псалтырь, «Степенная книга», «Медный всадник») архетипы воды, растительности и трапезы ― это генетические архетипические прообразы. Однако для полноты картины нужен ещё один архетип. Он есть в Псалме, есть он и в «Степе́нной книге», есть он и в «Медном всаднике». Занимательное у нас выходит литературоведение, не правда ли? Мы опять видим сходство пушкинской поэмы с Боговдохновенными произведениями. Это говорит о том, насколько высок (или глубок?) был дух, водивший пером поэта Пушкина, но опять возникает «но». Сходство это, едва начавшись, заканчивается. Почему? Потому что пушкинский символ схож с церковными символами только по внешности, не будучи схож с ними по существу. О чём речь? Начнём с Боговдохновенных авторов.

А́ще бо и пойду́ посреде́ се́ни смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси́: жезл Твой и палица Твоя та мя уте́шиста (Пс. 22:4). Вот стих, стоящий между прочитанными нами стихами о месте злачном, о воде покойной и о трапезе, «сопротив стужающым мне». Прочтём этот стих в контексте.

Вот он четвёртый, недостающий для полноты картины Рая символ ― жезл. Действительно, необходима сила, оберегающая трапезу и пирующих за ней людей. Нужна власть, охраняющая спокойствие сада. В Псалтири этот символ назван «жезлом и палицей», а в «Медном всаднике» это ― сам медный всадник. Это он призван оберегать покой Евгения. Это он ― гарант его безопасности и благополучия, потому что для того восседает в центре выросшего в «топи блат» града всадник, чтобы Евгений мог жить, трудиться и спасаться в этом городе для достижения Царства Небесного, или вечного покоя в Раю за райской трапезой.

Но где они: мир, благополучие, тишина, спокойствие Евгения? Их нет. В поэме мы видим обратное. Утешающий жезл стал жезлом разрушения и наказания. Четвёртый символ, т.е. знак могущества и власти, знак ограждения и удержания, знак наставления и вразумления имеет в пушкинской поэме отличное от псаломского содержание. С этим символом случилось в поэме то же, что и с символами пира и света. Архетипический образ имеется, но он оказывается наполненным не тем содержанием, каким наполнены эти образы в Псалтири и Степенной книге.

И обращен к нему спиною
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою,
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.

И что этот кумир? Утешает Евгения? Указывает путь? Наставляет? Ничуть. Он преследует и губит. Может ли Евгений сказать о медном всаднике, что «жезл твой и палица твоя та мя уте́шиста»? Ни за что. Может ли он сказать другие слова Псалтири: жезл правости жезл царствия Твоего (Пс. 44:7), или в переводе Ю́нгерова: жезл правоты — жезл царства Твоего? Не может. Что же олицетворяет собой этот образ поэмы? Какую силу он описывает? Силу отнюдь не наставляющую и учащую, но наказующую и преследующую, подчиняющую и ломающую всё несогласное с ней.

И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой —
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое [vii] скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный,
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.

Что мы видим в итоге петербургской повести? Ни злачного места, ни пира, что рисовался взору Петра, ни тех сладких мечтаний, каким предавался Евгений в начале повести, ничего этого мы не видим в её конце. Перед нами повреждённый разумом Евгений, и вокруг него ― «вода и больше ничего». Ни сада, ни пира, и ― рабская покорность.

И с той поры, когда случалось
Идти той площадью ему,
В его лице изображалось
Смятенье. К сердцу своему
Он прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку,
Картуз изношенный сымал,
Смущенных глаз не подымал
И шел сторонкой.

Вошёл в поэму четвёртый, необходимый для полноты райского архетипа символ, и вместо того, чтобы укрепить собою три первых (вода, растительность, пища), разрушил их, и вместо псаломской покойной воды бушуют вокруг Евгения волны наводнения.

Итак, поставив рядом с Псалтирью и Степенной книгой поэму Пушкина «Медный всадник», мы видим, что их образы, совпадая по внешности, различны по существу. Трапеза, которую готовит святая Ольга, указывая место Пскову, и пир, уготовляемый на месте Санкт-Петербурга, различны изначально. Ольгина трапеза заключается в послушании воли Божией. [viii] А Петров пир состоит в своеволии и угождении плоти. И поскольку цели у трапез разные, постольку разными оказываются их итоги. Правительственный жезл и государственная палица становятся для Евгения орудиями принуждения и наказания за неподчинение на берегах Невы, тогда как на реке Великой те же палица и жезл служат охране и сбережению народа.

Судьбы Господни истинны, оправданны вкупе, вожделенны па́че злата и камене че́стна мно́га, и слаждше па́че меда и сота. Ибо раб Твой хранит я: внегда сохранити я, воздаяние много (Пс. 18:10-12) [ix] , — поет Псалмопевец и вместе с ним святая основательница Пскова. В случае же Петербурга судьбы Господни оказываются грозными и карающими. Почему? Потому что не свет Богопознания светил Петру и его певцу поэту Пушкину, но свет плотского мудрования застил им духовные очи.

Уте́шительный жезл, или Красуйся, Ольгин Псков, и стой, как Крест Христов!

И последний вопрос в связи с символом власти возникает. Могут ли жезл и палица быть утешающими, как они названы в Псалтыри, если самое назначение палицы ― сокрушать? Могут! Потому что эти жезл и палица, как они понимаются в Псалтыри, суть Крест Христов.

Обратим внимание, как они названы: жезл Твой и палица Твоя та мя уте́шиста. Удивительное дело: жезл и палица названы уте́шительными, т.е. то, что должно устрашать и повергать в трепет, служит к утешению. Однако, необходимо учитывать, что смысл псаломского слова «утешение» отличен от смысла, вкладываемого русским языком в это слово. Утешением в Священном Писании часто называется учительное слово. Му́жие бра́тие, — просят начальники антиохийской синагоги апостолов Павла и Варнаву, — аще есть в вас слово утешения (ло́гос паракли́сеос) к людям, глаголите (Деян. 13:15). Ждал утехи Израилевы и праведный Симеон Богоприимец. Человек сей праведен и благочестив, чая утехи Израилевы (пара́клисин ту исраи́л) (Лк. 2:25). «Царю́ Небесный, Уте́шителю (Пара́клитэ)», — обращаемся мы к Богу Духу Святому, называя Его своим Уте́шителем, т.е. единственным истинным Учителем.

Эти примеры говорят о том, что под «утешением» в церковнославянском языке понимается не то сладенькое состояние, когда кто-то кого-то по голове гладит и причитает: кто ж тебя, такого хорошего, обидел… Нет, не такое «утешение» подразумевается в церковнославянском языке, но утешение как назидание, когда оно говорится Святым Духом. Уте́шительное слово это такое слово, которое не льстит, не обманывает, но несёт в себе неприятную правду, однако при этом обнадёживает и укрепляет. Утешение (пара́клисис)[x] бо наше, — пишет апостол Павел солуняном, — не от прелести, ни от нечистоты, ни лестию (1 Сол. 2:3). Христианское учение, предлагающие взойти вслед на Христом на крест, не льстит в отличие от других вер и учений. Потому и сказано во Псалтири, что жезл Твой и палица Твоя та мя уте́шиста (парека́лесан). Здесь употреблено двойственное число. Местоимение «та» значит по-русски «те», т.е. жезл и палица меня утешили, поскольку вразумили и научили.

Заканчивается же подзаголовок «Степенной книги» под названием «О проречении бытиа града Пскова, иде́же и света облистание ви́де блаженная Ольга» такими словами: «И по глаго́лех сих довольно помолися на месте том и крест постави, и́же и доны́не есть крест той». Этим-то водружённым святой Ольгой крестом, то бишь утешающими жезлом и палицей, лучше же сказать, единственной неложной надеждой всех христиан и самым верным знаком всеобъемлющей Божией любви и власти, красуется и стоит доселе Богоспасаемый город Псков.

2015, 2025

---

---

[i] «История народа принадлежит поэту», ― сказал Пушкин в письме к Гнедичу, и предыстория этого афоризма такова. «Карамзин во введении к своему труду написал: «История народа принадлежит царю». Ему возразили революционеры, стремившиеся найти в истории обоснование прав и способности русского народа к самостоятельной политической жизни. В ответ на посвящение Карамзина своего труда Александру I Никита Муравьёв начал свою записку словами: «История принадлежит народу». Такую историческую «оптику» счёл верной и Николай Тургенев: «История народа принадлежит народу — и никому более». 23 февраля 1825 года в спор «вмешался» Пушкин, он в письме Н. И. Гнедичу начертал свою знаменитую фразу-афоризм: «История народа принадлежит Поэту». https://dzen.ru/a/ZiNliA8USUt7QPEf

[ii] В связи с «природой суждено» не могу не вспомнить слова́ другого писателя. «Да, Золотой Рог и Константинополь ― всё это будет наше, но не для захвата и не для насилия, отвечу я. И, во-первых, это случится само собой, именно потому, что время пришло, а если не пришло еще и теперь, то действительно время близко, все к тому признаки. Это выход естественный, это, так сказать, слово самой природы (выделено мной. ― Г.С.). Если не случилось этого раньше, то именно потому, что не созрело еще время…» и т.д. и т.п. (Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1876 г., июнь. Глава 2. Утопическое понимание истории).

Как прежде Достоевского Пушкин назвал возникновение Санкт-Петербурга велением природы, так после Пушкина Достоевский называет «словом самой природы» необходимость присоединения Константинополя к России. Чьими пророками они в таком случае являются? Божиим? Нет, пророками природы, потому что возвещают повеления природы, а не Бога. Эти повеления известны ― гордость, самость, тщеславнее. О таких пророках в Псалтыри сказано: Язык наш возвеличим, устны наша при нас суть: кто нам господь есть? (Пс. 11:5).

И другие, схожие со словами Пушкина и Достоевского слова хочу привести из дневника архиепископа Николая (Касаткина), равноапостольного Николая Японского:  «»Зачем вам Корея?» — вопросил я когда-то адмирала Дубасова. «По естественному праву она должна быть наша (выделено мной. ― Г.С.), — ответил он, — когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у ног; мы растем и протягиваем ноги, Корея у наших ног, мы не можем не протянуться до моря и не сделать Корею нашею»» (20 мая (2 июня) 1905. Пятница). Подробнее об этих словах в статье «Рустии, Русские, Российские, Советские». Такие возвестители «повелений природы», как Пушкин, Достоевский, адмирал Дубасов никакие не пророки, но обыкновенные гордецы регионального масштаба, верящие в свои собственные языки и силы. Так сказать, местночтимые провозвестники всемiрного гордеца.

[iii] Примечание 2025 года. Статья писалась в 2015 году, и за истекшее время произошли перемены в жизни страны. Пир всех флагов закрылся с западной её стороны и открылся с восточной. Поменялся состав пирующих и расцветки флагов. Впрочем, и эта ситуация может со временем измениться.

[iv] Петр I неоднократно называл строящийся город Парадизом. Так, в 1710 году он писал Меншикову: «…И вас бы нам здесь видеть, дабы и вы красоту сего Парадиза (в котором добрым участником трудов был и есть) в заплату трудов своих, с нами купно причастником был, чего от сердца желаю. Ибо сие место истинно, как изрядный младенец, что день, преимуществует».https://dzen.ru/a/XzfxWKPsxj08oC07

[v] Егда убо излезоша [Петр и другие ученики Христовы] на землю [из моря], ви́деша огнь лежащь, и рыбу на нем лежащу, и хлеб (Ин. 21:9). Какой здесь пир? Только печёная рыба и хлеб. Но они становятся пиршественными яствами, потому что предложены Христом.

[vi] К сожалению, в русском языке выражение «злачное место» вывернуто наизнанку. Например, я до своего воцерковления связывал слово «злачное» со словом «зло» и понимал его как место грязное и зловонное, вроде пивнушки. Оказывается, всё наоборот. Злачным называется место, поросшее злаками (растениями). «В месте све́тле, в месте зла́чне, в месте поко́йне упокой, Господи, души усопших раб Твоих…» (из заупокойных молитв). То же самое произошло с выражением «затрапе́зный вид», которое в русском языке говорит о неряшливом и грязном виде. На самом деле, монастырская братия должна приходить на трапе́зу в лучшей одежде, поскольку трапе́за является продолжением Богослужения. Я отношу такие выражения к лукавым перевёртышам. Это лукавый постарался вывернуть смыслы.

[vii] В словах «тяжело-звонкое» и «звонко-скачущий» я слышу отголоски колокольного звона. Но, как это произошло с другими символами в поэме, церковный звон тоже оказался вывернут в ней в том смысле, что, раздаваясь с колокольни, он созывает людей на молитву, тогда как, раздаваясь за спиной Евгения, звон преследовал его и пригнал к безумию. «Тяжело-звонкое скаканье…». Церковное выражение звонить «во вся тяжкая» есть официальное обозначение праздничного звона во все колокола. Но в мiру оно вывернулось наизнанку. Сегодня «пуститься во все тяжкие» иногда означает «начать вести порочный образ жизни». https://dzen.ru/a/XDxxmmGtrQCq8Bpt

[viii] Как понять эти слова? Именно так, как говорится в Евангелии: Иисус говорит им: Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его (Ин. 4:34).

[ix] Синодальный перевод: Суды Господни истина, все праведны; они вожделеннее золота и даже множества золота чистого, слаще меда и капель сота, и раб Твой охраняется ими, в соблюдении их великая награда.

[x] В синодальном переводе здесь стоит слово «учение». Ибо в учении нашем нет ни заблуждения, ни нечистых [побуждений], ни лукавства…