ГЛАВА 3
Двум смертям не бывать?
Выше я пытался показать, что при всём том, что Ева чувственная и Евы мысленная несравнимы, блуд с той и другой одинаков. Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (Мф. 5:28). Но как можно прелюбодействовать с женщиной, не касаясь её? Причём, не просто прелюбодействовать, но прелюбодействовать в сердце своём? Подобные вопросы возникали перед нами, когда мы говорили о виртуальном убийстве. Кого убивает телезритель? Никого. В чём же его вина? Вина его в том, что он убивает в сердце своём.
«Опять батюшка взялся нас пугать, ― наверное, думает раздосадованный читатель. ― Сколько же можно? Ну, хорошо, в сердце, так в сердце, раз именно таким образом выразился Господь. Но ведь не на самом же деле телезритель блудит или убивает!»
На самом деле, дорогой читатель, грех, совершённый в сердце, страшнее греха телесного. Ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления(Мф. 15:19). И именно потому, что злым помыслам, убийствам, прелюбояниям и прочим преступлениям не нужно исходить из сердца, когда они оказываются там, в сердце, совершёнными, именно поэтому грех сердечный страшнее греха телесного. Как понять это диковинное утверждение?
Выше мы говорили о том странном факте, что диавол не заинтересован в телесном блуде. Конечно, это не значит, что телесный блуд менее предосудителен блуда мысленного. Однако диавол не заинтересован в телесном блуде с одной стороны по причине опасности рождения нового своего врага, а с другой стороны потому, что мысленным блудом для своего «воплощения» в несчастном блуднике-мечтателе диавол удовлетворен полностью и до конца. Диавол также не заинтересован в телесном убийстве.
«Как так не заинтересован? ― изумится читатель. ― Ведь здесь, наоборот, его враги убиваются, а не рождаются. Причём, руками одного врага он убивает другого врага. Двух зайцев одним выстрелом».
Во-1-х, диавол не убивает сам, но действует через своих наймитов. Но и нанимая для себя убийц, диавол не может убить человека, потому что убийство телесное ― это ещё не смерть. Но даже и такое убийство совершается не волей диавола, а попущением Божиим. Об этом, о диавольском полу-убийстве Господом сказано так: не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить (Мф. 10:28). А во-2-х, диавол всегда рискует получить от любого из обольщенных и нанятых им убийц в ответном ударе нокдаун.
В выяснении вопроса о том, почему диавол не способен совершить настоящего убийства, мы вынуждены вернуться к теме реальности и виртуальности нашей жизни. Тем, кто знаком с Апокалипсисом [i] не понаслышке должны быть известны выражения евангелиста Иоанна Богослова «смерть первая» и «смерть вторая». И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая (Откр. 20:14). Из этого стиха можно заключить, что под смертью первой Апостол понимает смерть телесную, т.е. прекращение земной жизни тленного человеческого тела, а под смертью второй ― осуждение человека после Страшного суда на вечные мучения. Что же следует из такой очерёдности смертей? А то, что настоящей смертью является смерть вторая. Первая же смерть ― виртуальна. Никакая это не смерть, но пребывание в безтелесном состоянии в ожидании Страшного суда. Для мучеников же и исповедников Христовых «смерть первая» это ― лучшая и блаженная жизнь, как об этом говорит Апостол Иоанн: И увидел я престолы и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его [ii] , и не приняли начертания на чело свое и на руку свою. Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет (Откр. 20:4).
Значит, настоящее убийство, на которое не способен диавол, есть то огненное мучение, которым он сам будет убит, и которым будут убиты все перечисленные Апостолом. Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая (Откр. 21:8).
Итак, настоящая смерть ― смерть вторая, а первая смерть ― ненастоящая. И если, говоря о блуде, нам надо было доказывать, что блуд реальный и блуд виртуальный одинаковы, то с убийствами этого и доказывать не надо. Всякое убийство, совершаемое диаволом ― виртуально. Поэтому нет разницы, где оно совершено: в телевизоре или в жизни. Но ведь я хочу доказать уже бо́льшее, а именно, что совершаемое на экране телевизора убийство страшнее. И оно страшнее, потому что приятнее диаволу. Именно так, убийство, совершенное по телевизору, диаволу угоднее телесного убийства.
Широк человек, я бы сузил его… покаянием
Начнём разбор этого необычного утверждения с того, что убийство, исшедшее из человеческого сердца, пугает самого диавола. С одной стороны, оно может обернуться раскаянием, этим ответным диаволу ударом. Тогда как неисшедшее из сердца и совершённое в нём, а не в жизни убийство, едва ли когда будет раскаяно с такой силой, как настоящее убийство. А с другой стороны, исшедшее из сердца убийство выходит из-под диавольского управления. Оно входит в мiр и начинает действовать среди людских плоти и крови, т.е. в том измерении, которое причастно вечности, и которым управляет Бог.
Поэтому, казалось бы, диаволу надо радоваться, когда убийство совершается в жизни, а не в мечтании, но он скорбит, потому что убийства этой жизни все ― виртуальны, они влекут за собой только смерть первую, а не вторую. Казалось бы, диаволу надо радоваться, когда льётся живая, а не виртуальная кровь, но он горюет. Однако не потому, что ему её жалко, наоборот, он готов в восторге её умываться, он горюет потому, что в отношении убийств, совершаемых в жизни, диавол становится орудием Божиим, тогда как убийств, совершаемых в сердце человеческом, он полный хозяин и господин.
Внимательный читатель мог заметить натяжку в моих речах, а именно, я говорю так, словно телевизионное и сердечное убийства совершенно одинаковы. Но ведь иной телезритель может смотреть и не видеть, слушать и не слышать, т.е. не касаться и не вникать сердцем в телепередачи? Да, может. Однако, даже у такого телезрителя полного безучастия к работающему телевизору быть не может. Поэтому и от грядущего наказания за телегрехи он тоже не может быть освобождён.
В начале этих заметок мы разбирали, 1) как по-разному можно относиться к слову Божьему. Можно полностью его отвергать, а можно, слушая, не слышать, и 2) как от нашего отношения к слову Божьему зависит Божие отношение к нам. Разбирали мы и этот парадоксальный факт, что за полное неприятия Евангелия назначено несравнимо бо́льшее наказание, чем за поверхностное его слушание. Первое будет наказано по-содомски, а второе всего лишь разрушением того, что было выстроено на песке неделания. Причём, надо полагать, что если какое-то делание всё же было, то разрушений окажется меньше. А если не было никакого делания, то одного только слушания достаточно, чтобы сердце человека хоть в самой малой мере, но оказалось причастно благодати Евангелия.
То же самое с телевизором, с этой диавольской вестью. Редкий телезритель совсем не воспринимает виденного и слышанного. Иначе зачем ему включать телевизор? Чтобы наполнить шумом квартиру? С этой целью лучше включить пылесос. От него шум ровнее. Нет, он включает телевизор, потому что проявляет к нему живой интерес, стало быть, участвует сердцем. И чем живее этот интерес, тем сильнее вовлечённость телезрительского сердца в происходящее на телеэкране. Значит, если я не прав, что телевизионное и сердечное убийства совершенно одинаковы, то не прав лишь отчасти. И степень моей неправоты зависит от телезрителя, от степени его внимания к телепрограммам. Но совершенно безучастным к ним он быть не может.
Но почему я решил, что телезритель всегда отождествляет [iii] себя с убийцей? Разве убиваемой в телевизоре жертве душа не сочувствует? А если сочувствует, то разве не происходит в такой душе некое очищение, называемое в искусстве катарсисом? Помню, как я переживал что-то подобное, читая у Достоевского в «Бесах», как убивали Шатова в ставрогинском парке в то самое время, когда его жена рожала ставрогинского ребёнка.
Это было время моего вседушевного увлечения Федором Михайловичем, когда за месяц я перечитал все лучшие его сочинения. Дело дошло до того, что, совершая проскомидию, я должен был отмахиваться: «Ну, не приставай, Федор Михайлович, сейчас я выну за тебя частичку». Частицу я вынимал за усопшего раба Божьего Феодора, и становилось спокойнее, а вот от кого отмахивался, не знаю, но ощущение чьего-то рядом соседства жило во мне в те дни.
Конечно, катарсические картины положительно действуют на душу читателя, освежают её, как освежается озоном воздух после грозового разряда. Но обращение с художественными молниями, т.е. сценами убийства, совокупления и прочими обоюдоострыми сюжетами требует от художника особой осторожности. Ведь можно не освежить, но погубить читательскую душу. Примеры романов Достоевского ― это примеры высокого поэтического [iv] полёта художника. Однако не поэтическими картинами, как бы высоки они не были, совершается очищение человеческих душ. И не художественными молниями озонируется душа, но огнём Святого Духа попаляется душевная скверна, как об этом поётся в одном из церковных песнопений: «Святым Духом всяка душа живится и чистотою возвышается». Вот именно, Святым Духом, а не романами Достоевского «всяка душа живится».
Крайне редки художественные писания, возводящие читательские сердца горе́, тем паче редки такие сюжеты на телеэкране, где кровавые сцены поставлены на поток, где если и встретится катарсическое убийство, то после сотни ковбойских убийств жалеть сто первую жертву уже нет сил. Душа от телевизора не очищается, но истощается, как выскобленная абортами женская утроба, становясь не способной к рождению возвышенных чувств. Лучше же сказать: душа телевизором загрязняется, как лохань, в которую сливают помои.
Вернёмся в начало подглавки, где говорилось, что не исшедшее из сердца и совершённое внутри него (а не в жизни) убийство, едва ли когда будет раскаяно с такой силой, как реальное убийство. Это первая причина того, почему диавол не заинтересован в исхождении скверны из сердца человека (ср. Мк. 7:21-23). А вторая причина та, что вышедшее из сердца убийство выходит из-под диавольского управления. Оно входит в мiр и начинает действовать среди людских плоти и крови, т.е. в том измерении, которое причастно вечности, и которым управляет Бог.
Но что значит не исшедшее из сердца убийство? Если оно не вышло, то как оно может быть в сердце совершено? Может, надо обратиться к греческому оригиналу, чтобы выяснить смысл глагола «эксе́рхомэ» ― выходить, уходить, отправляться? Но в нашем случае помощи от греческого оригинала ждать не приходится. Поскольку греческое ли, славянское ли, русское ли, всякое сердце ― оригинально. Бог создал на еди́не сердца их (Пс. 32:15), т.е. каждое человеческое сердце Бог создал в отдельности, в греческом тексте: «ката́ мо́нас». Это значит, что сердце каждого человека ― оригинально, и у каждого оно ― глубоко́. Приступит человек, и сердце глубоко́ (Пс. 63:7). Настолько глубоко сердце каждого человека, что Достоевский устами одного из своих персонажей воскликнул: «широк человек, слишком даже широк, я бы сузил».
Однако Господь не хочет сужать человека, Он хочет изменить его падшую природу. Он хочет от человеческого сердца перерождения. Чтобы в бесконечно глубоком и широком, но уже Им самим воссозданном и обновлённом сердце придти и обитель Себе сотворить (ср. Ин. 14:23). Но чтобы стать обителью Бога, сердце человеческое должно измениться, т.е. покаяться и сокрушиться. Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижи́т (Пс. 50:19). И вот этой-то перемены диавол боится пуще всего.
Выше говорилось, что диавол потому предпочитает мысленное убийство телесному, что совершение последнего может скорее обернуться раскаянием [v] . Действительно, ругань, ссоры, гнев, обиды, оскорбления до того стали привычны в быту, что уже мало кем замечаются и переживаются. Скандалу, чтобы стать причиной раскаяния, нужно быть чрезвычайным. Поэтому именно ругань, ссоры, гнев, обиды, оскорбления, а не убийства диаволом всячески поощряются и разжигаются. Но все эти грехи в обновлённом пришествием Христа Бога мiре, согласно Евангелию от Матфея 5:22, подлежат 1) суду, 2) синедриону и 3) геенне огненной. [vi] Вдумайтесь, читатель, в эти слова. Наказание, назначенное в Ветхом завете за убийство, в Новом завете назначено за напрасный гнев и оскорбление! И ещё раз вдумайтесь. Как каралось в Ветхом завете убийство, точно так в Новом завете карается напрасный гнев и оскорбление!
Так зачем диаволу толкать христиан на убийство, когда, толкнув их на гнев и оскорбление, он добьётся того же, чего достигал убийством в Ветхом ― подведёт к краю геенны огненной? Зачем ему обременять себя подстрекательством на пролитие крови, когда, «воплотив» в человеке удобоприемлемый [vii] помысл оскорбления другого человека, он добьётся результата, равного смертельному кровопролитию. Действительно, чтобы довести человека до уголовно наказуемого преступления, диаволу надо много и упорно трудиться, поскольку страх уголовного наказания сдерживает человека и отгоняет диавола. А тут диаволу достаточно совершить мелкую пакость, т.е. подустить человека на гневное или грязное слово, и он получит равнонаказуемый убийству результат.
Мне могут указать на переполненные тюрьмы и сказать, что, сколько бы я не силился доказывать, что диаволу незачем утруждать себя доведением человека до тюрьмы, раз он может погубить всех одним только грехом напрасного гнева, он всё же утруждает и даже перетруждает себя, наполняя тюрьмы заключёнными. Что тут отвечать? Многие избранники Божии были доведены Им до Небесного Иерусалима ещё в земном их странствовании. Но если бы они сами в него не стремились в него попасть, то Бог одною Своею силою не смог бы их туда привести. И если Бог не может заставить человека делать угодное Ему, то как диавол может заставить человека выполнять свою волю?
Почему же обычно думают, что прельщённый диаволом убийца не переступил бы последней черты, если бы коварный искуситель не вложил в его руку «подвернувшийся» нож или топор? Потому что убийце выгодно, чтобы о нём так думали. Потому что тогда диавол из отягчающего превращается в смягчающее вину обстоятельство. И вместо того, чтобы со всей строгостью спросить убийцу, почему он впустил в своё сердце диавола, его за эту беспечность ещё и оправдывают. Какое, однако, безумие это оправдание!
Однако говорят же, что на человека «нашло», что на убийство его «толкнул» диавол. Но кто и как может это доказать? А вот что убийство совершает человек ― этого и доказывать не надо. Берёт в свою руку нож и бьёт им другого человека не диавол, но сам человек. А чтобы ударить ножом другого человека, для этого надо труд приложить и не малый.
Почему же стало привычно думать [viii] , что диавол толкает на убийство, хотя никакого резона делать этого у него, как мы видим, нет? Потому что, как бы странно это не казалось, не только убийце, но и самому диаволу выгодно, чтобы о нём так думали.
Вот интересно, зачем это кому-либо может быть выгодно, чтобы на него наговаривали лишнее? Зачем клеветнику, чтобы на него клеветали? Может быть затем, чтобы готовили себе ещё большее, чем ему, осуждение? Может, затем, чтобы и здесь, на земле, и там, в аду, работали бы на него и за него? Чтобы там, где он палец о палец не ударил, были бы собраны горящие угли руками самих же осуждённых на эти угли? Нет, вы полюбуйтесь, дорогие читатели, на хитреца! Как ловко он всё устроил. За него его работу работают, а он обхохатывается.
Так зачем же диавола превращать в маниакального убийцу, когда он крови боится, как дитя? Вот именно, он боится крови, он боится плоти, он боится их запаха и цвета и всего с ними связанного, но одновременно ненавидит их.
Какая же связь между страхом и ненавистью? Допустим, диавол боится плоти и крови, но зачем же ему их ненавидеть? Многие из нас боятся тараканов, но разве необходимо их при этом ненавидеть? Пусть себе живут, раз уж они живут, только пусть на глаза не попадаются. Да мало ли кого или чего кто боится? Что же, всех их надо ненавидеть? Эдак никакой ненависти не хватит. Но у диавола особая причинно-следственная связь между страхом и ненавистью. Причина его боязни ко всему Божьему миру коренится в его боязни к Богу. Диавол боится Бога [ix] , а любить Его не хочет, поэтому он ненавидит Его, а заодно ненавидит всё Божие творение. Но ведь и сам диавол ― творение Божие? Что же, самого себя он тоже ненавидит? Выходит, что и самого себя диавол ненавидит. Это ужасно.
Но если ненавидит, значит, маньяк? Конечно, он маньяк, он злой и больной дух. Но если телесный маньяк льёт чужую кровь со сладострастьем, то духовному маньяку горячая кровь своей жертвы не нужна. Как не нужна она и телеманьяку. Покажи ему живую кровь, он может потерять сознание от страха. Интересно, как бы он себя повёл, если бы кровь выступила на экране его телевизора? Хотя смотреть картины кровавых убийств он готов бесконечно. Так что же нужно, наконец, диаволу, если ни убийство, ни льющая из жертвы кровь ему не нужны?
ГЛАВА 3 (окончание)
Католическая молитва в православном храме
[i] По причине незнания этой книги Иоанна Богослова слово «апока́липсис» стало синонимом страшных катастроф, тогда как буквальное его значение ― «откровение», т.е. открытая в предельно обобщающих образах всемiрная история от начала её и до конца, когда времени уже не будет (Откр. 10:6). И поскольку земная наша жизнь не праздник, не шоубенихилла, не бизнес и не классовая борьба, но решение вечной участи наших бессмертных душ, то откровение об участи этой жизни дано в великих и страшных картинах.
[ii] …не поклонились зверю, ни образу его, или «у просэки́нисан то тири́он удэ тин ико́на авту́». Прошу читателя особо заметить, что поклонение зверю («то тири́он») и образу зверя («тин ико́на») Апостол уравнивает. Впрочем, верующему человеку, воспитанному на догмате иконопочитания, согласно которому поклонение Богу и поклонение иконе Его ́равны, эти слова Апостола Иоанна нисколько не удивительны.
[iii] Каково же было моё удивление, когда я, долго считавший слово «тождество» латинским, вдруг увидел в нём родное славянское лицо, а именно корень «тожде» и суффикс «ств».
[iv] Поэтического не значит только стихотворного, но всякого пиитического, т.е. творческого полёта. Ибо греческое слово «пиити́с» означает «творец». Начало Символа веры по-гречески так и звучит: «пистэ́во ис э́на фео́н патэ́ра пандокра́тора пиити́н урану́ кэ гис». Верую во единого Бога Отца Вседержителя Поэта небу и земли…
[v] Расколол старушку Р. Р. Раскольников, и сам р-р-раскололся, раскаялся. Старушка с Лизаветой радуются на райских книжных небесах, а Родион с Соней начали новую праведную жизнь. Я потому в шутейном тоне о покаянии Раскольникова пишу, как и о прочих персонажах «Преступления и наказания», что, хотя они, конечно, дорогие и выстраданные для Ф. М. Достоевского лица, но в действительности они не более, чем бумажные изделия, картонки. Федор Михайлович, надеюсь, простит мне мою несерьёзность. А его «Преступление и наказание» хотя и вымышлено, зато лучше всякого действительного преступления и наказания раскрывает то, как совершенное убийство может привести человека к раскаянию и в итоге к вечному спасению.
[vi] А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: `рака’, подлежит синедриону; а кто скажет: `безумный’, подлежит геенне огненной (Мф. 5:22).
[vii] Выражение «удобоприемлемый помысел» составлено мною по образу читаемого в послании к Евреям выражения удобь обстоятельный грех (Евр. 12:2). Это Апостольское зачало читается в Неделю всех Святых и в Неделю торжества Православия. Окончание этого зачала в Богослужебном Апостоле отмечается красной киноварной надписью ― «конец всем святым и православию».
[viii] Что касается самого этого выражения «привычно думать», то думать привычно нас заставляет как раз-таки диавольская пропаганда. Евангелие ― вот что учит человека думать непривычно. В Евангелии всё непривычно земному уму. Но великая беда, когда Небесную весть земной ум начинает толковать «привычно».
[ix] Начало премудрости страх Господень(Пс. 110:10). Значит, началом премудрости диавол обладает? Только началом её он и обладает. Ни середины её, ни тем более конца премудрости он не знает. Диавол премудр, но в противоположную от Бога сторону. Премудр не в вечность, но в одномоментность. Это значит, что диавол придумает и сделает всё, чтобы добиться своего здесь и сейчас. Но чем обернётся это «счастливое мгновенье», каковы будут последствия ― об этом диавол не думает. Поэтому разумение диаволом только начальной премудрости и начального страха Божия можно справедливо назвать безумием и безстрашием.
Добавить комментарий