Сфинкс — образ молчания и хранитель тайн. Разве может сфинкс кричать? Может, но не все его крик слышат. Одебеле́ бо сердце люди́й сих, и уши́ма свои́ма тяжко слы́шаша и очи свои смежи́ша (Ис. 6:10). Видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют (Мф. 13:13). Чего же именно не видят и не слышат?

«Масоны считали их [сфинксов] символом мистерий и использовали их в своей архитектуре, рассматривая как стражей врат храма», ― говорит Википедия и через несколько предложений добавляет: «В 1832 г. на набережной Невы перед Академией художеств были установлены парные сфинксы, перевезённые из Египта».

«Тот же мотив использован при проектировании памятника жертвам политических репрессий (1995)» (Википедия). «Тот же мотив»? Почему «тот же»? Что может связывать Академию художеств и памятник жертвам политических репрессий, чтобы устанавливать сфинксов там и там? То и связывает, что оба объекта суть масонские сооружения.

Ну, допустим, к Академии художеств можно с натяжкой отнести эту причудливую ассоциацию, потому что не исключено, что некоторые, а может и многие (?) её учители и ученики были масонами, но с какого перепугу памятник жертвам репрессий тоже масонским храмом оказался? Перепуга нет. Жертвы репрессий это ― жертвы масонских идей, осуществлявшихся на территории СССР с 1917 года и духовно захвативших эту территорию двумя веками раньше. Поэтому всё правильно. Там и там ― сфинксы как стражники, как привратники масонских храмов, потому что памятник жертвам политических репрессий поставлен напротив так называемых Крестов ― тюрьмы, ставшей пересыльной для репрессированных.

Итак, если в одном масонском храме, охраняемом сфинксами, то есть в Академии художеств сочинялись, разрабатывались и создавались идолы, то в другом, т.е. в тюрьме приносились идолам жертвы ― людские жизни и судьбы.

Идол в мире ничто (1 Кор. 8:4), говорит Апостол. Однако ничто превращается в нечто, когда напитывается кровью, и чем больше крови приносится в жертву идолу, тем «громаднее» и «сильней» он становится.

Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь…
Иди, и гибни безупрёчно.
Умрешь не даром, дело прочно,
Когда под ним струится кровь…
                    (Н. А. Некрасов, 1855).

Пустое дело становится прочным, «когда под ним струится кровь», потому что идол как бы овеществляется, принимая кровь умерших за него добровольно или умерщвлённых насильно людей. Впрочем, кровь ― это уже десерт, лакомство идола. В его ожидании он вынужден многие годы питаться другими видами человеческой деятельности, не кровавыми. Идол — это ничто, превращённое в нечто усилиями людей. Как делается пушка? Берётся дырка и обливается чугуном. Точно так делаются идолы. Берётся ничто и обливается бронзой. Или же разрисовывается красками и выставляется напоказ. Или ничто окружается миллионами слов, печатается многотомным собранием сочинений, и получается нечто.

Подобны им [идолам] будут делающие их и всякий, кто надеется на них (Пс. 134:18). Но если идол ничто, значит в ничто обратятся и обращаются те, кто их делает?..

Мусульманство решительно отвергает рукотворные образы. Так, в «хадисе Посланника Аллаха (мир ему и благословение), переданном от Ибн Аб-баса, говорится: “Того, кто нарисует какое-либо изображение, Аллах будет наказывать до тех пор, пока он не оживит его, а он этого никогда не сможет сделать”» (аль-Бухари). Рисовать – значит ли придавать образ?! | islam.ru

Согласно словам Мухамеда, будет бит писатель до тех пор, пока не оживит своих героев, будет бит художник до тех пор, пока не сойдут живыми с его картин нарисованные им образы, будет бит и скульптор… Сфинксов напротив «Крестов» сваял Шемякин. Осчастливил он ими и Венецию.

Что-то совсем уже безвкусное. Зачем эта эротомания в троекратно умноженных грудях и сосках в сравнении с питерскими сфинксами? Похоже, чёрных дьяволиц привёз в карнавальную Венецию Шемякин в 1998 году. Впрочем, где здесь масонский храм, который стерегут сфинксы? Так вот же он, храм разврата и прелюбодеяния, в котором «тайнодействует» Казанова. Если питерская композиция Шемякина называется «Памятник жертвам политических репрессий», то эту можно назвать «Памятник жертвам блуда».  

Жертвы всегда приносятся кому-то. Кому принесены жертвы политических репрессий? Видимо, сфинксам, раз они включены в композицию с таким названием. А если не так, зачем они? Кого олицетворяют? Никого? Просто для красоты стоят? О, слепота. Бесы через скульптора с наглой усмешкой говорят: смотрите, каким богам принесены жертвы революций и войн, репрессий и ссылок, бед и побед, строек и перестроек XX века. Господь попускает бесам открыто говорить об этом, чтобы люди увидели и услышали. Нет, не слышат. Сфинксы уже не молчат, они лезут на всеобщее обозрение. Господь позволяет им эту наглость для людского вразумления проявить, и всё равно, видя не видят. Сколько же можно?

Увы, народ грешный, народ обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святаго Израилева, ― повернулись назад. Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? Вся голова в язвах, и все сердце исчахло. От подошвы ноги до темени головы нет у него здорового места: язвы, пятна, гноящиеся раны, неочищенные и необвязанные и не смягченные елеем. Земля ваша опустошена; города ваши сожжены огнем; поля ваши в ваших глазах съедают чужие; все опустело, как после разорения чужими (Ис. 1:4-7).

Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы (Лк. 8:17). Так чего нам, христианам, бояться? Каких тайных сил? Всё тайное становится явным. Зачем же я тогда так волнуюсь? Зачем обвиняю в духовной глухоте и слепоте своих соотечественников? «За державу обидно», ― как говорил известный персонаж. За Церковь Христову как первейшую свою Державу, и за государство, которое обязано слушаться и хранить Церковь, как зеницу ока. Обидно за растраченное в масоно-коммунистическом блуде сокровище веры, которые наши предки копили веками, чтобы передать потомкам, а потомки его разбазарили, растранжирили, растеряли…